Я — сокрушённый полый самолёт. Другим, сверкающим, летишь, преодолев завесу Клубящихся, слепящих облаков. И стюардессы Проигнорируешь улыбку, пока та помещает лёд В напиток терпкий, тёмный и летучий. Ты вспоминаешь поцелуй мой жгучий. Ты понимаешь, время настаёт Сложить воспоминание, стократ Запрессовать — в игральный кубик Или заполнить бирюзовой краски тюбик Им.
Одна лишь цель: не длить воспоминание, Не проживать в который раз мгновений прошлого, Широким взглядом обозреть грядущего поток, Старательно руками возводить плотины, Срывать брега́, формировать пейзажи жизни райской, Писать объемный натюрморт с корзиной полною плодов, Старательно хранить улов ежемгновенно наступившей жизни.
По парку — с облетающим листом, В кофейне утренней — за кругленьким столом, В домашней атмосфере, пахнущей цветами… Какими же ещё тебя привлечь местами?
Что Иосиф глух и нем, я сегодня случайно узнал. У него нет проблем и тем, только белый его мурал. Ни вино, ни коньяк, ни какой-то отвратный джин — В обездымленной зале восседает среди картин — Не пьёт. Не дышит. Сквозь кривое глядит стекло: Дом, деревья, машина, дорожка — всё потекло От дождя и немного ещё от слёз: Так — застигнут в объятьях берёзовых чар В неродной стороне — восседает на плоской стене, Ночью щурится тихо и мудро от света фар.
А другой, что ни есть, изящный воздушный пар — В инкрустированный, златом пышащий лар — Заперт, замкнут, объят, избавлен, отторгнут весь, Превращён в сухую гремучую смесь В синеве, под кривое положен стекло: Речи, реки, вечность, время — всё утекло По весне, после ливня, в чертоги грёз. На перине ночной, в аромате розовых лилий: В зыбком сне — восседает на красном коне: Горд и тонок — сплетение тающих линий.
Как в мультфильме того-одного японца, Луч, пространство пронзив от солнца, Канувших дубовых листьев краски подпалил, Гла́за левого концы ресниц озолотил, явил.
Вышел день орнаментный сплошь: Гладь весенней реки таит холод зимы, дрожь, Ритм ступеней выщербленных — вижу, Стук колес вагонов убывающих — слышу.
Вечер в кухне с отворённым окном, Грань тонка меж реальностью и сном: Борщ, генезис, подруга, смех, разговор. Взгляд в упор — кончен день — тёмен двор.
Ветви деревьев в марте В закатном солнце На небе ясном С земельки чистой, От снега влажной, Как шерсть котейки С трехцветным боком На одеялочке Из детства моего В гостях у бабушки.
Многократно — «не останавливайся». По улицам до бара дальнего тебя я проведу. По этому большому, долгому и крепкому мосту Над гладью водной, безмятежной, Настолько непривычной, ледяной, Чешуйчатой, желеобразной, трезвой.
Вдоль фонарей горящих — Стражников — хранящих Ночную эту темноту.
В бетонной многоликой чаще Тебя веду, и разговор февральский И бодрящий — не прерываем на ходу.
Щелчок, огонь, затяг, затон течения душевного: Минули глыбы льдин — воспоминания пронеслись. От ветра глаз прорезы налились слезами тела. Душа рыдания не хотела — была спокойна и тиха.
Мы говорили во дворе, в тени домов, укрывших небо. Январь Москвы был обесснежен сплошь. И нёсся прочь погасший поседевший пепел. Я знаю, когда встанем, ты за мной пойдёшь, Или меня своей тропинкой проведёшь, Что не расстанемся под солнцем этим.
Потеря колёс — минус второй этаж, Сейфовый номер — что это — такелаж? Стенное эхо — как в капсуле голоса. Не отклоняйся — наш путь — прямейшая полоса.
Вынырнем в воздух с тобой — в планетарный пузырь. Я похожу, посижу. Как янтарный псалтырь чахлый — Записано всё: в камерах, в микрофонах, В памяти проходящих, в этом стихе, в руке дрожащей.
Не возвратиться, как из хароновых пещер, тебе! Шагаю дальше, оставляющий спутника летнего — Свидетеля пути, ка́ждо-дневно́й кру́го-верти́ — Засыпающий и скорбящий.
В дороге я поэзией дышал: Я годы промотал и лишь узнал, Что были города и будут города, Что были вечера и будут вечера, Со склонов гор — по изменённой тверди — Моих шагов теперешних река-свидетель Рождает новые пространства-берега.
Думал о людях: как воду пить с лица? С заячьей моськой здесь встретил юнца. Вечер поэзии, вин, небывалых чудес: Сломанный нос, шрам на брови́ — свежий порез.
Здесь говорили, давали дышать глубоко. Волосы — дыбом, но было легко и свежо. Как с батискафа — стремглав — из самых глубин Вспрыгнул в воздушного шара корзину — от здешних равнин.
Это — не вымысел — ещё одно существо В нас. Не высказанное, тайное вещество Жизни, сна, мысли, любви и граница всего, Излом, грань: четка́, ровна́, пряма́ во всём, в себе.
Вышли в утро, в осенний градусный туман — Нет! — в мир привычный: плащ, зонты, карман, Дым от сигареты, выдыхаемый. Миры рождающие — Каждый свой — каждый своей дорогой бредём домой.
Каждый своей рукой исписавший лист, Высказавший слово — гол, спокоен, чист.
Выкрашен волос и стал безмятежен взгляд. Здесь, под футболкой, шесть тонн китового жира. Этой зимой, чтоб согреться, всё делал так: Три одеяла, молчание, зашторенная квартира.
Здесь, в шумной пене несчётных волн, Я, как крупинка, кристалл растворённой соли. Всё растерявший: структуру, форму, Закон — Не ощущающий более ни радости, ни боли.
Робко противясь желе столетней тоски, Дверь закрывал за собой, уходя, на исходе силы. В парке услышал её — Персефоны — шаги: Морок ушёл, теплом наполнило жилы.
Дожил, дождался! Весны живительный звон, Всё пронизав и объяв вокруг бесконечно, Трогает нити души, укрепляя природы закон. И я шагаю, зажмурясь, любя, и беспечно.
Московское небо — так кратенькой дорогою к метро Твой глас именовал оранжевую простыню С заката до рассвета, вневременную будто часть московской непогоды.
Поёрзав шеей на ветру, в карманах кулачки собрав, я промолчу: Мне нравится зима, и ветер я люблю, и холод принимаю, и простуду.
Купил билет на зазеркальный лёд, скольжу коньком: Так зимнюю метель вбираю. Козырьком Рука ко лбу, прищурен в ветре взгляд, Я выбираю наугад дороги поворот — И вот — в испущенных парах дыхания вижу натюрморт:
Дубки ажурными ветвями стоят, силя́тся, желуди отбросив, Оранжевый наряд в мгновении дня застыл поодаль проруби грядущей.
Я там ходил, и запахи вдыхал, И зонт поспешно раскрывал — Не думал о зиме.
Тобой я жил, мой взгляд и разговор ведущей, Тобой я счастлив был. О, Боже всемогущий!
Выйди в город — увидишь безрыбный пруд, У тенистых садов очнёшься. Рукой нежной поднимешь зелёный прут, Опечалишься и улыбнёшься.
Ты унёс из угла без присмотра хозяйских глаз Пять листочков зелёных на ветке фикуса. И теперь, каждый вечер, пока жар свечи не погас, Они впиты в ранку зажившую искоса.
Не пытайся взгляд отвести от речушек, покрытых июльской тиною. Все дороги пройди и пути, восхитись старинной лепниною.
Выпей кофе и чёлку поправь, выходя из прохлады кофейни. Обогни пять углов самых старых домов. Возвращайся точно ко времени.
Завтра поезд летит по мосту над стремниной реки, А поодаль — леса тихи. Не поют соловьи.
Исписался? Пустышка? А может — и не было? Гладью озера память покрыта — считай, что небылью? От шагов — ступай же! — легкий шум неслышный, Без кругов по воде — нескончаема гладь, безбрежна.
Так, замри, — говорю себе, — ведь были ж волны!. Помнишь, мальчиком у колодца, считал колонны? Помнишь дядю с крапивой, улыбку мамы? Помнишь руки, березу, ссадины и травмы?
Помнишь солнечный день безветренный, паутинку хранящий? Из побега тополя лук — выстроганный, стрелу летящую? Фартук бабушки, печенье в духовке и — запах? Помнишь, вилку забыл в поход? Неустойчивость трапов?
Помню, как на велике проехал впервые, Ежедневник из старших классов, копоть в квартире, Чемодан под кроватью, набитый конфетами, Безалаберный вид, рюкзак с дисками и кассетами,
Бесшабашную девку, в бассейне — спиртное, Безысходность любви, чувство шестое — В прошлом было. Вот. Вошёл, как в бурлящую реку горную, Не заметил, как гладь обернулась рекою проворную —
Из изгибов, порогов, глубин, каменистого дна купелей. Не описанного — гора, на столе — лист белый.
Где же есть, за какою дверью? Если песен не петь, то и нет откровения. Постучи — в двух часах — на защёлках выпрями Спину, кудри, пальцы, изъяны имени. Оберни, «с лёгким паром» проговаривая, Погрузи в забытьё. Солнца свет, Пылинки в солнца свете и рука — Всё, что замечаю на белом свете. На любой порок и каприз Из глубин потаённых — Забота, работа, терпение. Руки — на плечи, — никогда не опустятся вниз, Никогда — в отчаяние. Поворачиваю ключ, Так разверзлось пространство: До — тишина, после — мерный ход Времени. Поворачиваю ключ — Солнца свет, сужен мир, Обесцвечены краски — так, Так игриво увлекает ветер Бежать с ним не подстать Возрасту. Не заметил часа и дня — Не записано даже строчки — На каких путях и в каких городах Растерялись точки во фразах? Неподвластно памяти отыскать, Пальцев подушечкам — отыскать, Взгляду тревожному — отыскать. В тех местах сейчас — многоточия. Номера квартир, глубина подоконников, Кнопки лифта, пыль многотомников, Ступни спящего, этажность кухонь, Песенный говор, мочка уха, Ложки, пепел, диванный плед — Ничего больше нет. За какой занавесью в чертогах памяти Это есть?
Он вышел из двери, И взгляд окаменелый Остался на коленях, На кистях палых рук. И ночь звала меня, И я, послушно млея, Ступал в её покой И в запахи подруг. Вечерний зимний хруст Подножного сугроба Меня в реальность возвращал: Не спал, не говорил ни слова, По холодку Шагал.
Если в землю сыпучую вонзить прут, Трепетать перед ветром станет, не сдвинется. Я как прут, проминаю ногами грунт С каждым шагом — предчувствую — близится.
Если лодку пустую, без гребца, Во стремнину толкнуть, всколыхнётся. Я как лодка, без берега и весла, С каждым вздохом — жду — улыбнётся.
Если полный передник алых роз Пронести, ни ростка не нарушив, воздастся? Предзакатное солнце, предчувствие звёзд — Безысходность — в мгновении остаться.
По местам, где любовь разливалась по жилам, Собирая углы, и ступени, и знаки, и числа, Я отправился в путь по заснеженным улицам и проулкам, Меж облепленных зданий, где скользко и зыбко.
Я отправился в путь, чтобы помнить прожитые вехи, Чтобы память хранила все запахи, чувства и вкусы. Для того лишь, чтоб прожитой жизни мгновенья Непрерывно сцеплялись в крепчайшие звенья.
Меня покинула печаль. Осталось только послевкусье. В нём нет ни сожалений, ни страстей, Лишь только тихое спокойство Разлито по душе моей.
От первого невольного глотка И до последнего, предсказанного мною, Я жаждал жизнь, как чадо молока. И жизни забурлившая река Меня к тебе несла.
Бокал был выпит мной до дна, И горечь вперемешку с наслажденьем Заполнила души моей изъяны. Я чувствую: на месте пустоты — Всего лишь затянувшиеся раны.
Всё это для дарующих любовь: Весь мир, что есть внутри, что распирает, Что раздирает, дробит на куски, Что нежно все укладывает в куб, Что в память унесёт всю нежность губ, Что выстрелами всё пронзит, Что пальцами чужими оживит, Что мне опустят веки. Что будет навсегда, навеки. Что будет тем, кого не устрашит, Что будет тем, кто всё простит, Что будет тем, кто будет рядом, Что будет саваном, окутавшим нарядом, Что будет пить вино, Что будет песни петь, Что будет, говоря, лететь. Что будет так, что есть кого любить. Что будет, если разуверится рука, Что будет на уверенности пике, Что будет ожидать прозрений и улыбки, Что будет тоньше струн на скрипке, Что будет в волосы пускать персты, Что будет расстилать ковры, Что будет резать хлеб, Что будет собирать букет. Что будет радостно смеяться, Что будет обдавать дыханием, Что будет покрывалом и нутром, Что будет ухом и раскрытым ртом, Что будет, восхваляя, удивляться, Что будет в искренности забываться, Что будет рядом и всегда со мной, Что будет укрощать природы хлад и зной, Что будет в мыслях, снах и наяву... Так счастлив буду, Что легко умру.
Коснись руки, коснись волос. Прикосновение — приятный аромат, Объявший нос: вдыхая, закрываю я глаза! Твой голос, словно пролетела стрекоза! Прерви молчанья сухость своего. Разрушь всю эту тишь. Я счастлив от того, Что говоришь.
Меж черных тополей блуждают гулко мысли. Высасывают жизнь истекшие часы. К тебе я шёл, к тому, что тяжелей всей жизни. В молчании иссыхаю, как капельки росы.
Рассвет дарует силы и надежды, Растапливает робость всю, и отнимает страх. Но целый день ржавеют тихо стержни, И к вечеру шагов весёлых звук угас.
Вновь я почуял запах расстояний, Отъезд, перрон, и месяцы незнанья. Где ты, твоя улыбка и дыханье? Где будешь ты, где будет твоих уст молчанье? Не знаю я. Не знаю я.
Шустёр и быстр, И на дорогах скор. Разлеты искр От сигаретных смол. Одна причина Сойти с высот — Расстаться с раем — В земной оплот. Одно касанье, И горы с плеч. Печений вкусных Тебе напечь. В одно дыхание В пучине сна. Двоих дыханье, И тишина.
Не построить планов. Обживаю плоскости диванов. Прогоняю кошку и кота — Сразу наступает дремота. Погружаюсь в сны под покрывала. Оступаюсь, падаю с дивана-хана. Руки помнят верх в паденьи — Начинается ночное бденье.
Ты стихаешь, нежность, отступаешь. Веками я ограждаю взор на свет. И рукой я застилаю силуэт. Поправляю горизонт картины. Разорвал нахальность паутины. Выпил чай, и понял, что во сне. Обнаружил на глазу пенсне. Снял и отложил в сторонку Брошь (стекла красивого оттенка). Зарябила на какао пенка. Голова уткнулась в стенку. В детстве так коленку ободрал.
Складывай носки друг в друга. Недостаток быта и досуга. Запирайся на ночной засов — Опасайся лис, волков и сов.
Чур, метель не станет хороводить. Снег лететь крупнее и плавнее будет. Прекратится, посреди ночного забытья. Зашагаем, ты да я, галдя, Понанадеваем капюшоны, Нарушители чужих спокойных снов: Старых клуш, младенцев и отцов.
Всего лишь море вспенилось, оглушило — Не раскаты грома, Не Град по дому. Я — в песок оранжевый запрятавший ногу, Я — сидящий меж сосен, уйму тревогу. Автоматной трусцой пробегают мысли: Прекратиться бы: Виски седеют, Скисли подмышки. Одичалые мошки, Листва с берёзы. Загорело лицо — Материнские слёзы: Как будто внушает покой Небо синее над головой.
А в этом августе душевном, мягком, тихом — Каким предвижу я его охотно сплошь, неотвратимо, Я просмотрю все галереи, все картины, Все лица, руки, раковины, мочки...
А в этом мае, тревожном заапрелье, Таким возвышенность оставившим и грустным — В кипящем зареве зрачки его набухнут пусто, Сомкнутся губы, сольются плечи, замкнутся чувства.
Мне яблоками будут пахнуть автобуса салон и форма офицера1. Я распластаюсь, растекусь, залив гуашью веки неумело: Я словно окуну лицо, чтобы увидеть чётче: подгладный мир без лишних бликов и движения, Чтобы камней речных и водорослей тёмных почувствовать прохладное волнение,
Зачем-то откупоренный бутыль, осколки и ширя́щиеся капли, Начищенных ботинок блеск, небритость, шляпу, плащ и танцы, Зонт — тростью, гроздью — виноград, созвучия, веселье, гоготанья, И обалденно вкусную лазанью. И я так многогранно, столь безразмерно рад.
Хочешь послушать го́лоса? Болен: мой хрип неприятен, сип. От жгутов и верёвочек, пластырей, пелёночек, Как тигра полосы — Я нашёл у себя два седых, белых-белых волоса. Не хочу — в половину, ни в четверть громкости, Чтобы в мире не стало второй молчаливой горести, Чтоб ни-ни угрызений совести. Не хочу говорить.
Я, как голубь ночной, поджимаю от холода шею. Жаль, конечно, что так повелось: Голубок от птенца до смерти не слагает трели. Или я не слышал. Жаль, что не довелось.
Не тронь руки, не тронь волос. Прикосновение похоже на укус До крови в нос: тотчас бежит слеза! Твой голос, словно пролетела стрекоза! Не прерывай молчанья своего. Оставь мне эту тишь. Я счастлив от того, Что ты молчишь.
Диграмматическая речь, Обеленая печь, готовая к зиме. Скажи, или вздохни, мне нужно знать, Бывает так, что чувствуешь меня на расстоянии? Быть может растоянья нипочём? Я чувства запечатал сургучом, Я спрятал их, и чтоб не потерять, забыл куда, Как белка, ждущая прихода холода и голода... Полгода я распутываю нить, Клубок бежит как в сказке, не кончаясь, Ведёт, игристо прыгает по скалам, Дышу сторонним перегаром, а сам не пью, Всё проявляю сдержанность, во всём: В улыбках, в смехе, в радости и в горе — Я становлюсь огромным, как сухое поле, Не приносящее плодов. Запутывающее солнце, Беру я на аркан, кладу к себе в карман, И в темноте сижу, не зажигая даже сигарету. Бывает, я легонько улыбнусь портрету твоему, И снова ухожу во тьму, дней разгоняя кутерьму, И синусоиду мыслей выпрямляю горячей кружкой чая, Которую люблю опустошать, скучая по тебе.
–- Спи, нежное моё неравенство1! Запястьями говорю — не ртом. На том, под одеялом памяти Я призову, вырою на груди рвом: Ты — неузнаваем заревом, Ты — на краю Земли, Птицей, крылатым пламенем Ухом во мне усни! — Всем! Не расправляя мыслей, В тёмной ночной реке Спи. Всё равно проснёшься В других краях, На другой земле. Будешь фиалкой пахнуть так, Чтобы я тонул. Тронул — И захлебнулся видом высоких скул.
2
Утро. Согреться. Ирландских бокалов Мелеющая тишина. Ты полон сам по себе, За завесой сна — сны, Что влекут за дальний, Невиданный свет. Ты — Слово, которого — больше — На всё белом свете нет. Ты — слово, которое пальцы Сладостнее жмут — Жгут, Что сдёрнул все жилы — Вогнутая спина. Я растерял все силы. Как — порванная струна.
3
Гимн — шее твоей! Здесь, за морковной гранью Ночь отпускает заря. — Здравствуй! — единственным, первым, Я встречаю тебя. О, ненасытность праха, Что тебе до того: Руки лежат упрямо. Как же свежо и легко!
Ва-ау-вау-вау — мошкара, Из плафонышкого фонаря. И машинки — вряд, За цветками ночного, Яркого-го-го-го карарандыша. Как шагаешь ты не спеша, Как слагаешь ты не спеша, Как стесняешь ты не спеша, Так же вторю тебе, без единого ландыша, Под защитой щита, Без единого ландыша, чуть дыша, Я не стою ломанного гроша — Равномерно, спокойно дыша, Равномерно, спокойно, без единого... Чуть спокойного, заунывного Покорила тоска. Я в тоске, Как доска, как треска-мелюзга, Где полями морскими река — сытится.
Как о стену горох — пот Телесный, ненужный, от Молодости. Повсеместный Запах твой нагой. Выдержанный, одноместный Сон твой. — А мой? Окрылённый, густой, Занаве́сью морской, Грубой, тучной, пустой, Окраплённой, живой — Движущейся. — Лейся! Провидческие сны. В толще синей воды — Холодного леса куски — Ширьтесь! Я тебя потерял до — ещё Одной зимы, до — ещё Одной тоски, до доски Пиратского судна, Что прикованным стоит Привязанным парит, Парусами сложенными Молчит...
Кругами на льдистом — о́стов — Каменноглыбый остров мой! Никогда не верь! И увидишь если слова — Отчисться! И листва Голосами — мои имена... (Слышишь?) — Отпрянь! Движься от! До закатных чужих широт — Движься от моих сиротских пустот! Молока лишённая грудь, — Вздыбься! Смой, укрой...
Украдкой, звериной хваткой Охотничей: — Я ничей — твой... — Твой тоже!.. ( — Как же гоже!) Ни на кого не похоже...
О-без-оруживал... Сам без оружия. Этим ведь и брал. Был бы кинжал — Ими бы — резал! — На пролёт — ночными, Ближе к плечу — Мышцами. Только ими и лечу Бессонную голову. Топочу: разбудить, Заорать: — Я хочу, Чтобы были мы, Чтоб курили мы, Чтобы спали мы, Чтобы спали бы Ядостойкие плети твои — Руки твои! — О-бес-силенными. Для тебя — землёй, Могилой бы быть! Гробницей светоносной, Горбоносою острой бы! Для тебя бы — В пучины — до дна! В чём вина моя? Почему не нужна тебе — В небе ястребом — жертва моя? Почему не берёт тебя ночная песнь моя? Почему так огромна Земля моя, печаль моя? Почему далеко, Когда близко Я?
2
За стеклом... Поворот головы. Ло́ктем, ло́ктем, ло́ктем, ло́ктем — Бьюсь, порхаю я. Улететь! Разбить! Купол взял меня! Всё спалить! Всё разрушить! Сила моя, где — я?!
3
Мотылёк, что под куполом Цедит нектар — Ты мне данный, Мне данный дар: Крылья бить о стеклянную твердь... И глядеть на тебя, Глядеть — больше мо́чи! — Рвать и ко́мкать ночные очи Чужих. — Что притих? — Не притих. — Что молчишь? — Обнажить хо́чешь...
4
Знаю, — разбиты пластины — Две прилипшие спи́ны — спины́ Под покровом ночной тишины Спят.
Я объят дурманом — Сам старался уснуть — Голову в песок — засунуть. Кануть.
Ты объят? Чем объят? Мышцы спят. Руки спят. Ноги спят. Спятил с кружками — я: Мышцы спят.
Где та смелось, велёлось, Мо-ло-дость?! Кость моя — В горле моём. Кость твоя — В горле моём.
Мы идём. Солнечным днём. Я не помню уже лица — Тень лица. Улица. Улица. Кружится.
Крест, отчего на груди — твоей? Что за странный — тебе — сувенир? Этот мир — для тебя — сильней Не понять. Проставляет печать... И зачем же куда-то бежать Теперь? И зачем, веселясь, Обнажать, и но́жить, И стяжать, Выпускать, отпускать, и лежать?
— Приготовь мне вечерней воды, Воспали ослепительный свет. Да, я знаю, в том нет нужды, И умений моих — тоже нет.
Только вечером воды теплы; Эти, резью рождённые слёзы — Я могу побороть углы, Постараюсь затмить морозы.
Где душа твоя? Руки — твои? Почему трясётся одна рука? — Отзовись! Мы не снимся, увы: Мир пришёл, чтобы нас побеждать...
Увези к полукруглой горе На колёсах со спицами длинными. Вверх по тропкам весенних дождей, Вверх, где ветер — настойчивей. На вершину ночных огней — Вверх, где солнце узорчатей.
Ввергни в плавающие моря — Там, где далеко земля — Облаков, лошадиной песни! Где нет крыш, замков, известий!.. Где моя голова затуманена, — Холодна и свежа твоя голова!..
Вой комара в сантиметре от раковины уха Ни сколько не лучше застенной собаки, Лающей, лающей утром, лающей не переставая, Лапами скребущей, дух сновидений разрывая...
Вой комара опаснее воя бомбы: Бомба тебя покидает сразу, Комар же проживает фазу, фразу, Ночную жужжащую комариную фразу...
Ваять марлевые облака, стены, гобелены — Комната полна вечерней перемены мест spin'ом, Перемены сторон света, темноты — со светом: Угловатыми стыками — дышащие пластины...
Вой комара — преддверье движения, В ночи — минутного оцепенения стуков. Вой комара — истребитель мысли — Страшное засилье комариных звуков...
Вой комара в сантиметре от уха, Исчезнет, чтобы наполнить брюхо, ему, Предвестнику муки, страшны лишь слепые руки: Движения, вполне возможно, судьбы...
Каждый день мы побеждаем друг друга, Иногда случайно: так, неизвестно откуда: Из-за плетёной спинки качалки, Из-за прозрачной малиновой банки, Что стоит на комоде у двери, А может, из-за самой этой щели, Кто-то из нас двоих услышит писк, Или другой почти случайный звук: Какой-нибудь старой песни изыск, Чужих каблуков асфальтовый скрежет и стук, И станет чуть-чуть взрослее. И станет чуть-чуть полнее, Задумчивее, нежнее и — молчаливее...
Не любить — а видеть ежедневно. Не обнять — а приобщить к забвенью. Где же руки оставляют пятна? Не поверю, развяжу обратно, И подую на руки, что обожжены... Сердце постучит, так слышно шины: По насыпанному щебню — крутни. Дни, я знаю, превратятся в будни. Что же буду делать я с тобою?
Ступает осень в календарный мрак: У куба восемь точек. Наугад Поставь, пространство исказив в глазу — Кристальную, случайную слезу.
Сегодня кроны покидают дерева, И также незаметно, как вчера, Своей, согретой обувью, ногой Стираешь пятна с узкой мостовой...
От зданий, от свободных плоских крыш — В худеющие желтые леса. Ты едешь, Чуть спеша, как сытая и сонная пчела, Питаться запахом кристаллизованного леса,
Туда, где видно все ручьи, где кроны — Что запотевшая слюда, и где вороны, Не оставляя и следа, зовут крылами зимние ветра, А лапами рождают хруст и звоны,
И голоса... Подушкой на земле — Куске большой планеты — Рождает Солнце запахи и ветры. И наши слипшиеся рукава...
2
Я здесь, и этого достаточно, чтоб жить, Причин дышать искать, и позабыть Свой каменный вопрос, лишь ахнуть И глядеть, как врос окаменелый призрак
Из полос — сложений призрачных теней и света: Передо мной отвесная комета, и я — герой, Ведь радоваться ветру, теперь, когда я наверху, Когда я покорил комету, а ты внизу...
Согнув в коленях ноги, я ползу, Туда. Ведь здесь, внизу, Устраивал пороги, и всё крутил Нас ветер, и от дороги воротил...
К случайным звукам приобщим Шипение угля и дым, прибавим запах, И тепло, что руки согревает мне, Согреется само в себе...
3
Весь этот мир, что вечно увядает под Звездой, Одной, на фоне многих звёзд — Свидетелей-скучателей распада, Питается, жрёт сущность сада, Питается весной, рождая право На облака и летний зной — Янтарный запотелый слой: Руки неотведённой, и нагой, Хоть крыльями изрытою, спиной, Глядящей на фамилию и слой. Но мне не нужен твой покой, Но мне не требуется право: Что за ходьба со скованной ногой, И что за ветер, крону потерявший? Зачем немому — про октаву? Так — осень огибает стороной...
4
Во вспарывании — жизнь, Во вспахивании — труд, Не докопаться до руд: Случайная глубина — Удел познающих другого: Здесь: половина лица, Часть от погасшего слова. Когда темнота, Присутствие другого — Как слепок конца, Твоего самого, Нагого, Непонимающего Юнца.
И если даже добыто, И если полно корыто, То сколько же нужно тепла? И если столько тепла, Зачем же хищно и сыто Копаться в пределах нутра?
5
Осенний лес — что палуба, иль колыбель, Средь мачт, двумя ногами — слышу гул. Земле не страшно снега, Земле не нужно света. Земля черна, как дёготь В деревянной бочке. Весною набухают почки — Папье-маше осеннею порой; Я о весне не вспоминаю, Живу с тобой, осенний ветерок. Осенний шелести прибой, Что в горной бухте, Я ощущаю над собой распутье... Природа силится найти покой...
Дни расплавляют в пот и в слёзы, в слова, и в выдохи твои, Любые тщетные запросы, любые свежие цветы. Босые ноги, и, кипящий, в пылинках светится палас. И дремлет локон, боится окон, твой защищённый спящий глаз.
И всё, так, как пар, И всё не-вечно в голове: У тебя там на одной петле — Весь Мир! Который открыл Внимательный взгляд.
Слух, вдруг заслышав ритм, Любой, даже случайный звук — И тело дрожит, и тело дрожит... Ни на что не похожие, Исключительно принадлежащие...
Ты моё надлежащее поведение, Оправданное, и отсутствующее рвение. Ты мой сон, и еда, и питьё Ты уводишь меня в забытье, Незаметно меня насыщаешь, Жажду мою утоляешь...
А потом пьёшь коктейль, Как из куколки упелённой...
Не плывёт по бумаге кисть. Краска высохла, взор затуманен. Надо было просто долить, Размешать — и не было б мало.
Нужен только первый толчок, Потягушечки рано утром. Или белый в узорах платок, Или просто сухая раскраска — Разукрасил готовую сказку, На стекло — объявлением — повесил; И сидишь, почему-то невесел, Трешь комки, пальцы в краску кладёшь.
И с ладоней горы цвета, — Выдыхая, губы напряг, — Дуешь-дуешь самозабвенно, Вспоминая забытый обряд Выдувания сплошь прозрачных, Разноцветных, лёгких, пустых, Но от этого нежно-сладких, И душевных, и простых...
Не ложатся на шею кисти, Не сплетаются дали ног. Веки сном вековым повисли. Прикушённой губою рот...
Не сложилась белая скатерть, Кружки выпиты, чайник остыл. Паутинкою зарастает Лик луны, отражение крыл; Зубы стиснуты, губы терпят, Покрывало молчит теплотой — Это ночь всё гуляет по дому, Прикрывает нас наготой...
Где-то близко зажаты мышцы, Где-то в лёгких замер пузырь. Отраженье во снах — мысли: И герой, и уже не герой... И не слажено, и не скованно Отвернуться сонно к стене, — Белый лист, желто-зелёное — Где-то глубоко во мне.
Стоять! — кричали. А девки — визжали. Молчала улица. Бомжи лежали. Трамваи ерзали по рельсам, И освещали. Машины-то жужжали! И вот замедляли свой бег, И вот уже шли, не бежали. И их догоняли, и больше Стоять! не кричали. Наверное, всё же догнали.
В отсутствие солнца, рука — нежна. И своды пещер, как щит, — облака... Как в саване — сон меня одолел. И если б не взгляды, взлетел бы На небо, над степью и по степи, Где нет никого. Одни.
О дни! Привыкший ко льду, Растаял — одно лишь касание. Лежу в забытьи. А своды крепки, И держат меня. Как наказание, Отсутствие сигарет, присутствие лиц — Оковы границ, приличия ради.
Ты, путник, помедлил, — мой панцирь — размяк. Хотел побежать, но смог лишь окликнуть. Прилип, пригвождён — трусливая масть. Лежу в забытьи. А руки твои, что́ медлят? Скорей же прочь беги! Оставь, а лучше пропади совсем! Не выйду. И не улыбнусь. Ушёл. Я счастлив. Я смеюсь.
Реальный мир ужасен. В своём мире грусть под контролем. И потрепать себе душу — возможно, как мороженное в жаркое лето с тянущимися минутами в безветренную погоду.
Реальный мир прекрасен. В своём мире грусть — паутина. И потрепать себе душу — возможно, как движение крыльев попавшейся мухи — как лезвие — разрезающих тонкие липкие убаюкивающие нити.
Реальный мир — реальный. Весь мир объять — и грусть от того, что порою треплешь себе душу, возможно, для того, чтобы попытаться убедиться, что объять его невозможно, а того что объял, даже не коснулась вечность.
Останови часы, срежь телефонный шнур, И сочной костью ты предвидь — от лая шум. Молчанье клавиш, приглушенный барабана стук — Представь им гроб, и пусть скорбящие идут на звук.
Пусть кружат самолёты, пусть их стон — твёрд: На небе, будто почерк: Он Мёртв. И голубиным шеям, белизне — удавкой креп, Регулировщику на руки — трауром одет.
Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток, Мой шестидневный труд, мой выходной восторг, Мой день и ночь, мой разговор, слов в песне сплав; Любви, считал я, нет конца. Я был не прав.
Не надо больше звёзд: их — потуши, Сними Луну с небес, и Солнце разбери, Слей океан до дна, лес чисто подмети. Теперь уж ничего в них больше не найти.
0
перевод
Stop all the clocks, cut off the telephone, Prevent the dog from barking with a juicy bone, Silence the pianos and with muffled drum Bring out the coffin, let the mourners come.
Let aeroplanes circle moaning overhead Scribbling on the sky the message He Is Dead, Put crepe bows round the white necks of the public doves, Let the traffic policemen wear black cotton gloves.
He was my North, my South, my East and West, My working week and my Sunday rest, My noon, my midnight, my talk, my song; I thought that love would last for ever: I was wrong.
The stars are not wanted now: put out every one; Pack up the moon and dismantle the sun; Pour away the ocean and sweep up the wood. For nothing now can ever come to any good.
Wystan Hugh Auden
Часы останови, забудь про телефон И бобику дай кость, чтобы не тявкал он. Накрой чехлом рояль; под барабана дробь И всхлипыванья пусть теперь выносят гроб.
Пускай аэроплан, свой объясняя вой, Начертит в небесах Он мертв над головой, И лебедь в бабочку из крепа спрячет грусть, Регулировщики — в перчатках черных пусть.
Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток, Мой шестидневный труд, мой выходной восторг, Слова и их мотив, местоимений сплав. Любви, считал я, нет конца. Я был не прав.
Созвездья погаси и больше не смотри Вверх. Упакуй луну и солнце разбери, Слей в чашку океан, лес чисто подмети. Отныне ничего в них больше не найти.
Запах страниц, тобою подаренных, — это не сон, это книга, которую читаю за старым своим столом. Днём и ночью, и в стужах зим, под дождём иль градом, со страниц слетает пыль — я укутаюсь одеялом подаренным. Разожгу свечи, чаем наполню душу. Строчки же бегут по суше. Звуки становятся глуше.
С утром я наполню вёдра потеплее. Тряпки потревожу на старой батарее. Я отдёрну шторы, я открою окна, подышу немного.
Лучей колья соберу, соберу. Стёкла оконные разотру, разотру в пыль, и буквально: в дыры оконные.
Покурю — руки высушу. Почитаю — выбешу. Опустошу вёдра, ополосну донца. Мир стал светлее — из моего оконца.
В тебе есть молодость и свежесть трав, упругость кожи, взгляд, мир познающий. Рука тверда намерением сжать и непременно удержать. В ногах — желание шагать, в глазах — способность засыпать, меж тем, старание: не спать.
Борьба начал извилиста, тонка: жесток и нежен, порывист, сдержан. Улыбка, вот, твоя легка, И взгляд — всегда не полон, безутешен.
Ты мне сказал, что мир огромен не всегда, что дни не превращаются в недели. Часы, минуты пролетели — и это с нами навсегда, пускай об этом и не пели, и не слагали строк до нас и после...
И после что — не важно. Мир так отважно сжался, и превратился в пар и в облака, которыми старался ты всё объять и рассказать, и объяснить, понять, что всё же сжался мир. Ты молодой, и ты — кумир.
Крыши города раскинули понцы1, крыши города раскрасили ветра. На высоких башнях бубенцы, их не знающие края голоса.
Высоко, под сферой облаков, стало вдруг понятно почему город замер: город жаждет снов, засыпая, тлеет на ветру.
2
Горы, горы. Степи, степи. Город до́рог. Город мо́рок. Город марок2, без помарок город дышит, Солнца ищет, ветер свищет. Ветер маму — Солнце — ищет, свищет.
Город спит. Город свит из теней, из нитей света. Не храпит. В тишине летит планета. Половинкою. Остроконечной льдинкою на-Луне-сидящим кажется. Город скалится, улыбается.
3
Крыши города темны, как дворы. Крышам города не страшны топоры. Не боятся слов — крыши города. Лишь стяжают сны крыши — дорого.
Дорогую плату уплатив, под бока себя ухватив, прошагать по проспектам города... Погулять вместе с ветром — дорого.
Замри, демиург… Я знаю, ты очень устал. Ребёнок заблудший, присядь на прохладности скал. Пусть будет туман оседать мокротой на изгибы лица, Мгновеньям тепла, я уверен, не будет конца.
Сжимай моё горло, и крепко дави на грудь, — Лишь взгляд на тебя — и тело не может вздохнуть. А лучше замри, демиург, закройся от мира на миг, Ты смертен, ты человек. И в этом твой пик.
Замри, демиург, забудь про ступни и уста, Забудь, что напротив руки — другая рука. Усни, демиург, чтоб видеть туманные сны, Чтоб вновь ощущать дуновенье зелёной весны.
И пусть не калечит тебя — осознанность дней, И пусть не пугает опасность сокрытых огней. Когда ты проснёшься, устрой свой фатальный пир. Я знаю, когда ты проснёшься, исчезнет мир.
0
Как я провёл этим летом (реж. Алексей Попогребский): О Павле.
«Да-дим» — извращенец, отщепенец, неприятное, гадкое слово да-дим. На слух и на письме: да-дим — трезвонит, отдаётся эхом, не признаётся, что противное. Да-дим отпор и «нет войне». Да-дим — и нет войне. — Да-дим искусство, счастье! Да-дим — души ненастье.
Он нашёл архимедовскую точку опоры, но использовал её против себя, лишь с этим условием, видимо, ему и было дано найти её. Ф. КафкаИ когда ты найдёшь опору для громадного рычага, не останется страхов больше, и твоя сухая рука — попытается опровергнуть, и с попытки номер один — опровергнет, низвергнет, и сотрёт весь безумный Мир.
Ну а дальше наступят стены, глянцевая белизна. Жизнь подвластна законам фермы, — прорастает зелёным трава. Осыпается — мелким — дождик, на щеках румянец остыл. Влажные мёртвые руки. Ты лишь частью Мира — был.
Губы ду́хов, ду́хов речи. Бесконечный чёрный вечер. Бесконечная вечная мысль. Вот такой твой в итоге смысл.
Поэзию не отделить от слов, поэзия сама — слова. Поэзия должна дышать, кричать, спокойно лепетать, иль буйно — непослушное дитя, надувшее пять пузырей пустых и кратких, как секунд полёт, прерваться и угаснуть, и пропасть... Меж тем, поэзия — уста, не пасть. Не есть, а говорить, как будто дышишь. Вздох — предвкушенье слов, и снов — объёмный ювенильный газ — поэзия.
2
Слова, слова, слова. И голова. Молчанье, шелест, дрожь. Ты как по ниточке идёшь над пропастью, и знаешь, что не упадёшь, пройдёшь. Глотками воздух зачерпнёшь, шагать начнёшь, и не уснёшь, пока не выскажешь, пока не пропоёшь слова. Пока играет дрожь, ты не уснёшь — ты не заснёшь, не пропадёшь.
Я улыбнусь тебе, и это будет значить — Всё. Чего не описать словами, фразами и именами. Лишь годы, годы, годы. Улыбка — не синдром погоды, не запечатанные мысли, не эмоции, ни облака, ни дождь, не Солнце. Не занавешенное шторами оконце. Улыбка — не реакция, улыбка — сплошь реанимация, прожитых лет. Улыбка — проездной билет, от жизни.
Два камня — на глаза, И солнечный весь день не страшен. Ты смотришь из окна Второго этажа, чуть слышно, чуть дыша, И может даже дальше, Глубже — ты высоко сидишь.
А мне поездка предстоит, Два камня — на глаза, как жест прощания К тому же, чаянья. Прохладны коридоры, Освещены, как ночью, фонарями, В них не найти тебя.
А в тупиках висят картины, И, кажется, не нужно уходить Из тупиков.
Непредметная какая-то скука: Чашки с кофе здесь не причём, Сигаретный дым, сигарета Продолженьем руки, как лучом, Упирается в бесконечность, Не встречая линий лица; Я сижу у окна в кофейне, За окном — моя пустота.
2
Тишина — стойкость губ, Если некому говорить? Тишина — стойкость губ, При желаньи кого-то любить, С безысходностью от желания.
И что ж плохого должен сделать человек, Чтобы услышав где-то от кого-то, О том, что рыжая пизда была сейчас, Уехала, сведя ещё раз счёты, Я понимал, о ком так говорят?!Но это же, конечно, просто так, Я вспомнил это после долгой переписки. В руке стакан, толь с водкой, то ли с виски, И гости все в недоумении сидят.
Ретироваться мигом я хочу, конечно же! Ведь это просто злободневный слог Вначале был произведенья, как предлог...
А наша рыжая — успех, огонь в глазах, Сплошное рвение к победе, и к душе друзей, Как на балконе поздней ночью Оратором, создателем, владыкой
Она быть любит неспроста: В ночи её стихия, смысл, В ночи — загадочная красота.
Ещё я знаю силу пальцев, Которые сжимают руль. Мундштук коричневый, Что форму ретро-пуль Впитал в себя.
А вот сегодня получилось так: Часы свой продолжая бег, Отмерили свой срок недлинный, И дальше по прямой: тик-так.
Ежесекундная и непрерывная, Проходит грусть, приходит смех, С ней так всегда: в словах обычных Ей видится другая красота,
Которую, легко разрушив, Собрав песчинки фразы вновь, Она преобразует в мысли Весёлые, заботу и любовь.
Конечно же, у нашей рыжей, Вся чёткость мой туманит взгляд. Мне кажется, что ей пошёл бы Побольше возраст, не такой.
Ведь что там говорить, А Нина способна быть, любой, Точнее разной: любимой и больной, Здоровой, раздражённой, доброй и смешной. И даже злой!
Пусто о нём познание, о графине пустом: В нём нет ничего от сути — графина с вином. В нём есть лишь намёк, подсказка, ошибка: В вине — суть вина графина, так вышло.
Коль можно сейчас мне закончить мой слог, В графине вина — от графина — пустышка.
На улицах зима. Морозно. По парку ходят люди. Разные. Под ручку — или врозь. Или домой спешат — одному. Мой взгляд поймал мгновение: Оранжевый фонарь погас. Среди оранжевого превосходства Погас фонарь.
Я дурак, ведь сам не даю себе прочитать пару строчек. На ярком зимнем снегу кто оставил хлеба кусочек? Ведь синицам снег нипочём, ведь синицы — хищные птицы. Как крылами хочу, плечом, разрушать расстояний границы!
Вот мне говорят: Не забудь улыбнуться Как будто, улыбка — последний глоток. Печальным — мне можно, но только проснуться, Взглянув на кровавый и желтый восток...
Затем же мне стоит очнуться, умыться, Одеться, расправить все полы свои... От чашечки кофе слегка отмахнуться... И дальше печальным куда-то идти.
Встречать новый день, бездыханно и скупо Смотреть в небеса, со спящей Земли. И что-то менять и не поздно и глупо, Уж вечера время — смотри! Не усни...
А я стою над пропастью, да с одинокостью Любимый всеми, но — по правде то — никем. И вот лечу, с неизмеримой скоростью, В прогулках снова почему-то нем...
Поставлена — по телефону — точечка На миг сознание потеряно в тиши. Я почему-то знаю, будет весточка, Ведь кто-то мне сказал: Пиши.
А этим летом, в рубежах потерянным Я буду дорожить — ценней всего! Вернётся он надеждами покинутым... Любовью поцелуи — о чело...
И пропасть та, настолько мне знакомая, Опять в объятья захлестнёт меня.
Снятие кофты — пошлый диван. Запах кофе, как запах прощанья. Этой жёлтой листвы увяданье И последний рывок — жест отчаяния — Тот же запах, тот же диван.
Словно тает снег — нежурчанье ручья. Не вода — корка льда, Мне кулак — не рука, Не судьба — но тюрьма. В тёмной комнате, плачущая — не я.
Я долго был один — мне одиночество не страшно. И я испытывал других — играя нелюбовь. Да, говорил: Я не люблю тебя, — отважно. Игрой смертельною играла кровь...
И вот теперь ещё одна разлука Не будет мук потом, но вот беда: Моя душа — одна сплошная мука — Твоей душе вновь горе принесла.
Есть люди в мире, чей не лжив язык, Чьи фразы тощи, но их смысл огромен. Они бегут по жизни, прикусив язык, — Промолвить слово, промолчать ли вольны... Они стремглав, через свои года, С прирученным отцом, чьё имя — время, Они теплы, когда вокруг зима, Бегут, сажая в землю семя Своих мечтаний, снов, идей, И как бы неслучайно достигая, Их смех, как крик больных детей, Примнёт своей рукою дорогая Подруга дней или знакомый-друг, Вновь скажет, что улыбка ярче, Что вновь разорван бесконечный круг Ты снова молод, снова ты не Старче... Взгляд в зеркало. Рукою по щеке Проводишь ты. — Ты так давно не брился. Отсутствие щетин, и солнце вдалеке... Ну почему, зачем ты вновь ошибся?! Опять молчание, праздник средь своих, Которые всё кажутся чужими Во сне, что мне покажет место их... С тобой, увы, мы не были родными.
2
Есть люди, чьи чисты глаза. Чьи помыслы — ответная рогатка. И люди есть, чья жизнь слеза, Они ни для кого уж не загадка. Спросить, как у тебя дела, Ответ услышать, разочароваться, В своём доверии — остра Крадётся зимней каменною хваткой Улыбка, выровненный нос — Теперь всё стало мне не интересным. Ты словно в мультике тот пёс, Стараешься быть самым лучшим волком... А волчья стая так тебе близка По духу ль, может быть по взглядам? И крепкая, любимая рука Потянется к совсем чужим оградам. Предательство, а может просто лесть Сегодня я согласен и с убийством Меня.. Треть пулемётных лент, Огонь!, И Залп — всё было... Этим летом...
Мы вышли в степь, И серость облаков В любви стремиться Объять всепросторье, Всю стройность берёзок И лёгкость полосок Реки увяданья, Осеннюю тяжесть, Простывшие взоры... Однако, не скажешь, Кто был на просторе Гулял с тобой рядом.
Оставь ты молитвы, Проси подаянья — Из старых записок И выцветших красок. Один одиноко Гуляй на просторе, В обиженных взорах Ищи отрешённость...
Прошу, я искренне прошу, оставь, Умри хотя б в моих мечтах, Чтоб мог забыть о них я в одиночку. И прогони, когда нет мочи С надменным взглядом прогонять.
Кричи, когда улыбка в сердце Пока ещё не вырвалась, кричи! Не открывай такой заветной дверцы К тебе. Тебе отдам ключи.
И взгляд... и взгляд пусть будет зол, Мои старанья вдруг увидев. Приму любой я твой укол, Ответ мой будет не обидчив.
Прошу, прошу... и ещё раз Печаль предчувствую разлукой. Противится любви такая мука! Хочу я улыбнуться, но отказ!..
Когда в деревьях будет зелень, Когда веселье будет в птицах, И не наступит новоселье В горящих пламенем ресницах, Я буду снова с тобою Невидимой тёмной луною. С тобою...
По телу стекают слёзы. Ты видишь? Молчишь... В горшочках вянут розы. Ты поливаешь? Грустишь...Сном околдован я каменным. В ярость захвачен твой взор. Ты знаешь, каким неприкаянным В душе моей вьётся позор?..
Дни, недели мучения канули. Отчего же, почему Твои пальцы по клавишам выдали: Прости... — не могу!..
Для чего человечество вздумало, Разорвав душу в клочья Слишком полностью и необдуманно, Говорить это слово: прости?
А ещё приниженье себя, Чтоб слабее другим показаться... В тех рядах не отыщешь меня — Я привык от других отличаться...
Научился короткостью жизни, От тебя и от многих других Безучастности и открытости, Пустоте колец золотых... Простоте поцелуев бесхитростных, Без любви, с интересом в глазах... Шуткам, смеху и счастью научился я, Но над болью, над горем в слезах...
Не позволь мне проститься с романтиком! Он во мне ещё дышит, живёт... Я лишь буду простым хулиганчиком, Что увидит фальшивый народ...
Я необычный парень — я поэт печальный. И если разглядеть причин не смог, Не позволяй себе скабрезных замечаний Мне слать, мой виртуальных друг.
Романтики ты не ищи во взоре, Не узнавай ты слов по словарям, Лишь знай, что расцветает поле Цветов душистых, что верят не речам О том, как мир бесхитростно немеет В пролётах окон зданий сверх простых... Есть вечный путь, и путь этот — мгновенье Всё осознанья и ресниц твоих...
Я забываю, снова забываю Чужие губы на своей щеке. Но вспоминаю я, как безусловно таю, Когда рука дрожит в твоей руке. Ах, если б знал! Ах, если б не поддался Той бархатистости тогда любимых губ, Тогда б своей любви я не поддался, Сославшись просто на испуг...
В домах всех закрыты окошки, А кошки в ночи надевают ночные сапожки. Дорожки, по коим их ножки бегут, Зовут расцепить застёжки на брошках И тоже напялить ночные сапожки И выставить ставни в закрытых окошках, Чтоб мир удивился обилию света И всем рассказала историю Света. О том, что ночью ночные сапожки Наденут все люди, но снимут их кошки, Чтоб людям дорогу наверх, к небесам, И даже лохматым беспомощным псам, Чтоб всем нам увидеть, что в небе звезда, Тогда и наступит везде красота!
Ах, почему ты нужен мне, Февраль, скажи! Когда ещё и снега нет на складах ночи, И днём, когда раскрыты очи, И губы сжаты и немеет почерк, Скажи, зачем ты нужен мне, Февраль?
О, как тёмная ночь звездою мерцает. О, как солнце лелеет застывшую тень. Годом новым нам время год завершает, Словно полночь крадёт замусоленный день...
Ты молчишь. Ты счастлива. Улыбкой играет Молодое лицо в лучах темноты. Отраженье руки в этот раз не узнает... Ты достигла того, во что верила ты.
Ты дождалась весны, запах клёнов зелёных, Проводила холодные зимние дни. На ресницах, как крыльях немых насекомых, Прошлой осени иней растаял в следы...
Ты молчишь. Ты молчишь в предвкушении чуда: Вся лежишь неподвижно, чтоб сон не украсть. За стеной кто-то зимней болеет простудой, Потому что весны впереди не видать.
Грусть. И холод в молчание впился За стеной, после ночи раздумий и фраз. Кто-то там, за стеной, не влюбился Снова. Снова в стотысячный раз.
Он молчит за стеной, пахнет грустью. Ты молчишь; про себя: Ну и пусть. Ты счастлива. Рисуешь зелёною тушью: Он, как я, полюбил возвышения грусть...
Нет облаков, так ясно в небе Тепло. И звук твоих шагов, Кромсая льдинки вдохновенья, Раздался эхом: не любовь... Твоим речам я поражаюсь! Сокральность ли, что дал ты всем? Открытость мыслей и желаний...
Но ты не думай, Теперь ты знай, Что больше не увижу И не почувствую, И не отдам, И преклоняться пред тобой не буду...
На деревьях нет листочка, Ни единого! И точка! И не верь ты зову листьев!
Ты руби с плеча цинично Формы старых мудрых древ. Помогу тебе я лично Искромсать, изрезать в крошку. Красно-жёлтые сапожки Осени идут во след. На земле багровый плед.
Сном покинутая птичка — Уезжает электричка. На земле деревьев нет! — Грозный скажет человек, На плечо топор положит. Кто ответит, разве гложет Человека сон зелёный? (...лишь о травах, без упрёка?)
Небо меркнет над глазами. В бани ходят табунами, И эфирными маслами Заставляют забываться, В их войне нас не сдаваться. И идти по парку томно, Забывая окна дома.
В отраженьи стёкол их Всё ещё остались тени От зелёных крон забытых, Милых взору моему...
Одиночество приходит с молчанием, молчание — с творчеством. Руки движутся кистью ровною, — льётся песня души обухом. Видно, нет на небе солнышка, сон проступит вашим пророчеством. И кричать уж, наверное, не кому. Одиноко мне, больно мне...
Прошло время, а себя всё я не понимаю. Что чувствую внутри? — Любовь. Снаружи — лёгкое отчаянье. Обидно лишь, что так влюбился быстротечно. И не скрывал я чувства, не играл В игру, в которой всё так быстро и конечно, В которой мир, едва красивым стал — И вот лежит уже разбитый и беспечный...
Однако, посмотрев назад, Иль вспомнив то, что было счастье, В душе рождаю я ненастье: В игру я, не играя, проиграл... И так же льстил, я так же улыбался, Законов не приемля и преград, К твоей душе я ближе подбирался... Обжёгся — нет пути назад!
Хоть я люблю, но должен быть единым Союз двух половинок. В мире есть любовь.
В печальных взорах время ты проводишь, Как солнца луч ломают облака... И нежных рук изгибы не отводишь, Закрыв лицо. Красива и слаба...
Вознаградит ли жизнь твоё терпенье, Не для себя, а лишь в угоду чувств? Не обожжёт ли памятью мгновенье, Прикрыв нуждою радостное рвенье? Любовь без чувств — одно лишь огорченье, Бьёт молчаливой холодностью губ.
Ты понимаешь — что-то происходит — Опять любовь теряет молодость твоя. Придёшь домой, никто уж не согреет, И от любви твоей страданьем снова веет: Твоя любовь жива — его немеет. Опять терзает соль твои красивые глаза...
Любовь намеренно ты в память отправляешь, Надеясь, веря в то, что ничего не изменить... В печальных взорах время отпускаешь. Вновь не порвать тебе любви сухую нить...
Быть может, слишком молод я? Ведь предавать свою любовь не научился Храню её. Как язычки огня Сном быстротечным ты сегодня снился...
Нужна ль была влюблённости твоей Меня желанность и недоступность? Хотелось, чтоб была открыта дверь. Быть может это лишь моя преступность?
Гуляя в парке не один, но без тебя, Я слышу шорох листьев и унылость. Мне кажется, что ты моя судьба — От мысли этой на глазах лишь сырость...
Быть может, ей мой взор был окрылён? Что видел ты? — Одну лишь одинокость? Твоею правдой в сердце был рождён Лишь хаос мыслей и мечты далёкость...
Я знаю, ничего не изменить, В твоих глазах любви мне не увидеть И снова режет горло мне сухая нить Любви моей. ... укол не мог обидеть!
Скажи, что делать без тебя теперь? Ведь не виновен — быстро так влюбился. Щелчок замка и вновь закрыта дверь... Так не хочу, чтоб ты со мной простился...
Каким теперь твой буду видеть взгляд? И не почувствую ли холод поцелуя? Нам в мире этом нет пути назад Лишь голуби шагают по земле, воркуя...
Как унизительно писать мне о любви Стиха строку, с покинутым надеждой взглядом. Прости, не оценил великодушия (твоей) души, Казалось, для меня, оно лишь ядом...
Ещё хотел сказать, что благодарен За честность, и улыбки и за нежность Я не виню тебя, ведь так хотелось мне Любить тебя хотя бы одну вечность...
Со мной ты чувствуешь себя не молодым, Ведь мне нужны ответы на вопросы. От смеха нашего в сознании лишь дым. Недосягаемо просты речные косы...
Так хочется мне что-то доказать, Печальные глаза свои придать улыбке, И без тебя хотя бы чуть счастливей стать, Быть мальчуганом с (той) праздничной открытки...
Быть может, как тебе, мне не нужна любовь — Нужна лишь нежность, теплота холодной ночи? Порою кажется, что лучше уж забыть, но вновь Кусают зубы сонные губу — терпеть нет больше мочи!
Прости, что чувствуешь себя не молодым С моей наивностью и ожиданьем встречи. Теперь моя любовь во мне лишь дым — Причина искренней не слёзной течи...
На плечи одеяло И сонная ночь. Ты так давно любишь И хочешь сказать, Но боли нет, Но нет и слов — Лишь мыслям ты Помогаешь бежать. Задёрнуты шторы И лампочек свет, И дым сигарет Режет глаза. В своей любви Ты так высок, И с высоты Течёт слеза...
Твои слова рождают огорченье, Твои глаза спокойствием клеймят. Мы утро пьём, овсяное печенье... Открыв глаза, ловлю твой (непонятный) взгляд.
И не могу сказать, что отказался В душе моей я скромно. Иль шутя? Я так хочу, чтоб ты со мной остался, Но ведь другой, и не исправить мне тебя...
Порой мне кажется, придёт несчастье И не останется ни встреч, ни рук, ни глаз... Мы будем вспоминать моменты счастья Иль отрешённость как бы тёплых фраз?
Сегодня же хочу упасть с объятья, Забыться, жадно счастье поедать! Красивых форм изящное заклятье И облаков ночных кривая гладь...
Мне кажется, иль снова я влюблён? Гулял я без тебя, но как-то грустно... Теперь лишь солнцем взор мой окрылён И в праздник, думается, будет пусто
Не видеть глаз, не чувствовать руки, Улыбкой радовать гостей и слышать тишину. Хочу, чтоб это подарил мне ты! Ты лишь поверь — принять твою любовь смогу!
И захочу любовь тебе свою отдать. Как горизонт в гармонии утонет. С тобою быть и лишь тебя близ ночи ждать. Рассвет дыхание твоё не тронет!
Хочу любить, что любишь ты. Отдаться лишь тебе — забыться. В минутах сладостных объятий и любви Хочу тебе я одному открыться.
Хочу, чтоб не было вопросов, лишь рука В руке моей, что дышит откровеньем. Хочу, чтоб понимания текла река И голоса рвало счастливым рвеньем.
Хочу, чтоб смог тебе дарить Белеющий остаток неба. Хочу, чтоб мог меня любить. Хочу я чувствовать твоё лишь тело...
На небе пол-луны Повисло чётким знаком. «Прощай», — сказал мне ты. — «Я был плохим солдатом.
И меч мой не рубил Из ваты облака, И взор мой не любил Красивые глаза».
Разлука с сладким чувством насыщения: Здесь похвала твоя и горькая потеря. Как солнца луч в померкшем мире снов, Плетётся мыслей цепь, казнящая любовь.
Зачем тебя люблю, Зачем не ненавижу?! Ты слышал, как-то вечером в лесу Глухой от истощенья вой кукушки? Как ветер мял берёзоньки листву, Как не хотел терять объятия опушки?..
Как ручеёк стремглав бежал с горы, И крылья сов ночной порою пели?.. Как я любил, не понимая, что вдали, Твои объятья пустотою грели?..
Как солнца луч меня будил тогда? Как огонёк в глазах тускнел притворно? Как, ты не знал, что это навсегда? Не видел, что моим глазам ужасно больно?
Нет...
Зачем смотря в глаза прохожим, Я, память пробуждая, вижу взгляд? Зачем ты мне сказал, что мы уже не можем Надеть атласно-золотой наряд?
Молчание...
И, как всегда, за толстою стеною тишины, Как взаперти покошенной избушки, Лишь пустота и холод, будто от зимы... И крыльев белизна заплаканной игрушки...
Когда-нибудь ты вспомнишь обо мне, Поднимешь руки к небесам и скажешь тихо: «Я не нашёл, чего искал я на земле... И ты к душе моей извечная тропинка...»
Когда-нибудь ты позовёшь, в сердцах, Утопленный в слезах, печальный образ. От образа на дне пиялы остался прах, Всё ищущий в окне кричащий возглас...
Затем травы цвета не окунутся в небо, Бездонное, как точка на листе... И я отвечу сердцем слишком смело: «Не вспоминай ты больше обо мне!»
От окружности круг высоко над горами. Одиноким стоит этот город в горах. Ты тропинками ходишь повсюду годами С каждым днем, убеждаясь, что всё вокруг прах...
Сон разбавлен напитком из грусти и крови, Высоко над горами застыла звезда... Попадая в петлю нескончаемой боли, Наступает вокруг золотая пора...
Травки воля терзает чёрную землю, Облаков белизна ослепляет глаза... Я иду по дороге как будто с тобою. Нескончаемо грустно пробила гроза...
Мягкий дождик сменился уверенным ливнем — В уголках моих глаз — вновь открылся канал... Ветер бьёт, но теперь обессиленным гребнем... Так мне хочется, чтоб ты об этом не знал!..
Агония! Спешит ли смерть? Твои глаза застыли... застыли слёзы... Прощай, прощай, прощай, прощай...
Зелёный бархат, как болото, Тебя укрыл собой неслышно... Лишь холод ночи и простор... Как жаль, что так всё вышло!
Как жаль, что он тебя любил Такой бесхитростной любовью... Как он тебя боготворил, Как возвышал тебя над болью...
Как он, любя, любил тебя, Как он желал тебя, теперь, согреть в объятьях... Но лёд скалы, что в облаках теперь витает — Настолько он непримирим, Настолько сердце он его сжимает!..
Молчанье, полумрак и ты... В светлейших одеяньях молчалива, Как вечность, велика ты и красива!..
Зачем, зачем так было жить? И покидать не легче б было Того, кого когда-то ты во истину любила...
Теперь ты лишь светла и одинока... Просил прощенье он лишь за мечу...
О, как хочу твоих объятий жарких Я получить сейчас же; Твоей улыбки бескорыстной прелесть быстро так же. И в глубины очей взглянуть Позволишь мне однажды, Но так не важно! Будет Мне совсем не важно!
Прошёл человек сквозь цепи веков, Освободился он от оков. День, как ни странно, остался днём И также огонь остался огнём, И так же камень летит на врага, И так же ломает волю стрела, И так же уносятся в смутные сны, И вновь не поймём, не поймём мы любви!
Я верю вам и безмятежной грустью, Я верю вам, ведь не могу не так!.. Я верю вам — реки кровавой устью, Я верю вам, ведь вы великий злак!..
Я всё смотрю на вас — А может не достоин?.. Я всё смотрю на вас — А может и люблю?.. Я всё смотрю на вас — И взор мой залит болью! Я всё смотрю на вас — Не знаю почему...
Но может быть найдется мой Спаситель, Хоть кто, хоть бог, хоть дьявол — пусть! Любви моей не нужен растворитель! Я буду мучится — преодолею грусть!
