«Helium» — кольцо второго рождения автора. После ранней трилогии он меняется неузнаваемо: от Блока не остаётся ничего, высокий романтический регистр сменяется хлебниковским словотворчеством, звукописью, игрой, иронией, сниженной лексикой, которой у раннего Гильмуллина не было ни грамма. С одной стороны — неологизмы и склейки: «Внутрилоктия», «австралоппитек», «надзеркальная», «мужсконевинный», «запериненный покрываленный», где язык собирается заново под состояние, для которого нет готового слова. С другой — звукопись на готовых словах, нанизанных по созвучию и сдвигу: «как страж страшит», «Рыбы любят лодки... пилотки, матротки, простотки», «вышел весь пот — зубы стиснул седьмой рот». То, что в «Воспоминаниях» было примечанием на полях — «Ивк», «ВеОб», «Сант», — стало основной тканью стиха.
Внутренняя арка «Helium» читается как взросление: от подросткового жеста отталкивания («Мама мыла раму») и нарочито грубой ноты, которой автор сбивает собственный пафос, через мастерство фонетической игры — к поздним вещам, где игра отпускается. Сниженное здесь не эпатаж: в «He VI» финальное «Корове осы до пизды» завершает почти буддийский этюд о невозмутимости — грубое слово роняет высокую идею в просторечие и тем её заземляет. В «He XVIII» с его оглядкой на Сашу Соколова и в «He XVI» появляется плотный взрослый стих; в «He XXI» сквозит усвоенный — не заимствованный — Бродский; а ближе к сегодняшним текстам кольца голос становится собственным окончательно. Ни с кем больше не спутаешь.
Главное, что происходит в этой книге, — появление тела. В ранней трилогии были душа, глаза, сердце; здесь — руки, шея, колени, ступни, ЧМТ. Герой наконец становится живым человеком в физическом мире, а не бесплотным голосом романтической традиции. Это и есть точка, в которой автор перестаёт учиться писать — и начинает писать.
Стая, огромная стая селёдки Не знает, когда На неё набросят сеть.
Они прогрызут дно лодки Найдут тело большой пилотки, Матротки, Простотки, Самой портовой шлотки...
Шмотки Им не нужны, Им нужна алая плоть —
Это такой ломоть, Какой-то большой кусок, странной красной жижи, У которой есть рот, которая ездит на лыжах...
Она хочет купить, И уехать в понедельник. Может быть, Она не уедет в понедельник...
Может, она будет застигнута селёдкой. Она не знает, как быть, Если случится так, Что дно этой лодки Прогрызёт стая, Огромная стая Рыбы, Названье которой — селёдка...
И от этого морская болезнь, Тошнота и слёзы. Что ж ты шлютка, неприкаенная малютка, Что ж ты плачешь, Не плачь, вытирать начинай, а то тушь растеклась, И не красит твоё лицо.
И вообще, какого хера На корабль тебя занесло?!
Тебе можно спастись, У меня для шлюток шлюпка Есть, но Одно весло. Только одно весло...
Потолочными взглядами Я называю взгляды в потолок. Это нормально, Когда после снарядов, ядов; Это нормально, Когда после духов, И разорванных, брошенных На пол-нарядов; Это нормально, Побеждать колени, Вдыхать запахи шеи. Это нормально, Когда двое в одной постели, Это — как в лодке плывут двое Далеко, далеко от мели, Это нормально И даже может быть целью...
Нежен и богат — Гранат. Ка- пи- ту-ля- ция вкуса. Фрукт объят Запахом. Говорят, Что когда едят — Молчат; Что когда молчат — Всасывают яд. — Мысли, Когда распахнутый гранат Па́хнет. В-жизни-минет-овый заряд Мысли. В высь ли? В жизнь ли? В песню ль? В пляс ли? — В ясли! — кричат. Они норовят — и отправят. — Буера... ки реки, раки... — Всё вопят. — Понапрасну,... — Всё грустят. А у меня на столе: Разрезанный, Бегущий соком, Автомат вкуса, Предмет недельного искуса, Любимая еда моя, Любимая еда Любимого Иисуса, А у меня на столе — Тоска-обуза:
Глаза покрыты корочкой арбуза, Клубничность глянцевой губы, Оранжевая апельсинность блузы, И шок: потерянной руки...
Ты сейчас скажешь, что ошиблась окошком, что это была не твоя кошка, что она не улыбалась, что она не умела, не смеялась. Кошка, как кошка, у неё в ухе продета серёжка? Ошибаюсь — огромная брошка зелёная. Кошка ходила с брошкой. В ухе — слышались — мурлыкались отражения солнечных вспышек. Кошка боялась мышек. Ловить — значит любить. Мышек кошка боялась, ведь она постоянно влюблялась... Мышки — такие чёрные шишки, бегающие малышки. Кошка любила мышек, Кошка влюблялась в мышек...
После встреч? Уши забиваю ватными гвоздями, оставляю нос — чувствовать запахи отвлечённо; Руки крашу чёрным — цветом кож, убираю бутафорский нож. Я сижу один — с букетом. Мой букет похож на лето.
Раскапилярилось небо и задрожало: Это и это — два пыльные о́блака В куске голубого цвета, Ветви шатали глаза и мешали глазам — Это пацанский узор прозрачного ветра. Это — бежит под ногами Степная сущность песка, Это река, приносящая запахи; ме́та- Болизм. Не находит ответа В булочке пухлой из коробки-ларька.
Скользкие, холодные перилла1 — Выйди-ка на мост, обрати внимание! Звёзды. Военные трамваи — зябкие. Жёлтые, неземные трамваи, шаткие мостовые! Я просить начну гудком дорогу, Отступи и уступи. О платформу мои сту́пни окуни.
Там, на завьющих холмах — Травы питающие, Скулы жвачных копытных. Облака растворяющие капли, тающие. Я останусь у порога, обожду. Я немного подожду. Позже травами остужу — руки.
Когда вечер — больше мочи нет — Терпеть, переставать учись! Будь конден..., теплицею, реактором обернись. И пока не чуешь — ночь прильнула И потекла: ты пришла, ты сказала, Обречённо, на счастье: птицы пели золотые до утра!
Пьяным военным шатается палуба. Ветер — то с моря, то на море, шторм улыбается! Тучи кружат, тусклым лучом забавляются. Пасмурно. Колется снег. Щурится. Задыхается.
Вышел на улицу. Дверь закрыл на замок. Этой зимой чаще дуешь в ладони. Здесь, пред тобою ветер, сугробы — горою. Смелый герой, заплываешь в холодное море, И по дороге горят фонари — над головой.
Ты — в темноту: Утром вышел во двор — Там световые столбы упираются в звёзды. Выдох клубится туманом, в нём видятся — лица. Серыми пятнами наст хрустит, серебрится. И никогда-никогда б не вернуться домой.
Скажу тебе: Настал февраль. Я больше мерзнуть не могу. Я по уши ступил в словарь И ничего в нем не пойму. Я голосом стону, почти, Почти что вою на Луну. Мою красавицу — одну — Не видел год под одеялом. Закутан по уши я в темноте, И вздохи будущей весны мне безразличны; С тобой же я знаком был лично. Что до неё — не узнаю, не признаю Скорейшего её прихода. Спокойно чахну, но зову. Как след пропавшего похода, Иль пузыри от теплохода — Надежды грубого народа В себе несу.
Как букашки в мозгу крыло шуршало — В макоцветных полях глазами шарил. Заповедные как бы канавок донца. Покраснело лицо от света солнца.
Не ходил, не капну́л ни шагу к «рядом». Вырывал, выкорчевывал, облился ядом. Затянувши галстук, чтобы горло тоньше, Встал на цыпочки, чтобы стройней и больше.
Упражняю зрачки, упираюсь в узкость: Из пещеры на снег, в мороза гулкость. Без румян на лице у девы — кра́сно. А на улице дев ожидать напрасно.
Я раздвоился весь. Стал утромa разбирать сколоченные ставни. Перчатки новые покрылись скоро пылью. Она струилась как поток воды, В лучах прохладных солнца. Я был не здесь. И если б кто смотрел со стороны, То мог увидеть лишь Его, тягающего гвозди. Но здесь, внутри, Я слышал смех твой. Как радужки твоих в прищуре глаз Блестели в утреннем свету, я видел. Чужие руки, не мои, С петель глухих Сухие отнимали ставни. А бестелесный пар — Я чувствовал себя таким — Тебя окутывал И развивался летним ветром.
Вскружило голову до ЧМТ. Распластанный лежу при свете лампы. Здесь будут запахи, цветы, и пустота — В оконном пузыре — в закатном солнце убывать. Не проходи, заправь кровать, Наутро шторы распахни, Впусти и перестань рыдать. Здесь до́лжно тишине быть прерванной Коротким шёпотом, прерывистым дыханием. Распахнутые окна не дают сквозняк. Во сне расслабился, обмяк и отошёл Из теплоты в бесчувствие Морфея. Блуждал в кристальном забытьи И вспомнил вдруг тебя: О, Боже! Где я?! Испуг остановил вращение вокруг оси И время. Дыханье замерло, остановилась кровь, Снежинки майские повисли за окном. Немыслимо, что в городе далёком и родном, На лавочке начертано — невырубаемо — ножом: Любовь.