Записки о.. и просто так

Уж если всё сказанное человечеством, всё спетое птицами, всё, о чём толковали реки, пел ветер и гремел гром где-то хранится, то, несомненно, хранится всё это в какой-нибудь части вселенной в виде пластинок. Пластинок с вечными дорожками, которым не страшно время.

Тоненькие иголочки бегут вслед за временем и пишут, пишут, пишут...

Не правда, что сейчас стало больше плача детей, что сейчас говорят больше правды, что петухи по утрам поют совершенно о другом, нежели пели петушиные предки.

Человеческая рука тянется к иголочке, отрывает её нежное остриё от шершавой чёрной поверхности, и вот ещё одним прожитым днём на свете стало больше.

Я, Д-503, строитель Интеграла, — я только один из математиков Единого Государства. Моё привычное цифрам перо не в силах создать музыки ассонансов и рифм.

— Значит — любишь. Боишься — потому что это сильнее тебя, ненавидишь — потому что боишься, любишь — потому что не можешь покорить себе. Ведь только и можно любить непокорное.

Созрело. И неизбежно, как железо и магнит, с сладкой покорностью точному непреложному закону — я влился в неё. Не было розового талона, не было счёта, не было Единого Государства, не было меня. Были только нежно-острые, стиснутые зубы, были широко распахнутые мне золотые глаза — и через них я медленно входил внутрь, всё глубже. И тишина — только в углу — за тысячи миль — капают капли в умывальнике, и я — вселенная, и от капли до капли — эры, эпохи...

— одну минутку, — крикнул я: стало страшно.

Но лифт уже гудел вниз, вниз, вниз...

Она отняла у меня R.

Она отняла у меня O.

И всё-таки, и всё-таки.

Около пяти столетий назад, когда работа в Операционном ещё только налаживалась, нашлись глупцы, которые сравнивали Операционное с древней инквизицией, но ведь это так нелепо, как ставить на одну точку хирурга, делающего трахеотомию, и разбойника с большой дороги: у обоих в руках, быть может, один и тот же нож, оба делают одно и то же — режут горло живому человеку. И всё-таки один — благодетель, другой — преступник, один со знаком +, другой со знаком −...

— Так вот — плоскость, поверхность, ну вот это зеркало. И на поверхности мы с вами, вот — видите, и щурим глаза от солнца, и эта синяя электрическая искра в трубке, и вон — мелькнула тень аэро. Только на поверхности, только секундно. Но представьте — от какого-то огня эта непроницаемая поверхность вдруг размягчилась, и уж ничто не скользит по ней — всё проникает внутрь, туда, в этот зеркальный мир, куда мы с любопытством заглядываем детьми — дети вовсе не так глупы, уверяю вас. Плоскость стала объёмом, телом, миром, и это внутри зеркала — внутри вас — солнце, и вихрь от винта аэро, и ваши дрожащие губы, и ещё чьи-то. И понимаете: холодное зеркало отражает, отбрасывает, а это — впитывает, и от всего след — навеки. Однажды еле заметная морщинка у кого-то на лице — и она уже навсегда в вас; однажды вы услышали: в тишине упала капля — и вы слышите сейчас...

«Вы знаете... или, может быть, вы не знаете — я не могу как следует писать — всё равно: сейчас вы знаете, что без вас у меня не будет ни одного дня, ни одного утра, ни одной весны. Потому что R для меня только... ну, да это не важно вам. Я ему, во всяком случае, очень благодарна: одна без него, эти дни — я бы не за что... За эти дни и ночи я прожила десять или, может быть, двадцать лет. И будто комната у меня не четырёхугольная, а круглая, и без конца — кругом, кругом, и всё одно и то же, и нигде никаких дверей.

Я не могу без вас — потому что я вас люблю. Потому что я вижу, я понимаю: вам теперь никто, никто на свете не нужен, кроме той, другой, и — понимаете: именно, если я вас люблю, я должна — Мне нужно ещё только два-три дня, чтобы из кусочков меня кой-как склеить хоть чуть похожее на прежнюю O-90, — и я пойду и сделаю сама заявление, что снимаю свою запись на вас, и вам должно быть лучше, вам должно быть хорошо. Больше никогда не буду, простите.

O»

При первом ходе (= выстреле) под дулом двигателя оказался с десяток зазевавшихся Нумеров из нашего эллинга — от них ровно ничего не осталось, кроме каких-то крошек и сажи. С гордостью записываю здесь, что ритм нашей работы не споткнулся от этого ни на секунду, никто не вздрогнул: и мы, и наши станки — продолжали своё прямолинейное и круговое движение всё с той же точностью, как будто бы ничего не случилось. Десять нумеров — это едва ли одна стомиллионная часть массы Единого Государства, при практических расчётах — это бесконечно малая третьего порядка.

Человеческая история идёт вверх кругами — как аэро. Круги разные — золотые, кровавые, но все они одинаково разделены на 360 градусов. И вот от нуля — вперёд: 10, 20, 200, 360 градусов — опять нуль. Да, мы вернулись к нулю — да. Но для моего математически мыслящего ума ясно: нуль — совсем другой, новый. Мы пошли от нуля вправо — мы вернулись к нулю слева, и потому: вместо плюса нуль — у нас минус нуль. Понимаете?

Говорят, есть цветы, которые распускаются только раз в сто лет. Отчего же не быть и таким, какие цветут раз в тысячу — в десять тысяч лет? Может быть, об этом до сих пор мы не знали только потому, что именно сегодня пришло это раз-в-тысячу-лет.

Солнце... это не было наше, равномерно распределённое по зеркальной поверхности мостовых солнце: это были какие-то живые осколки, непрестанно прыгающие пятна, от которых слепли глаза, голова шла кругом. И деревья, как свечки, — в самое небо; как на корявых лапах присевшие к земле пауки; как немые зелёные фонтаны... И всё это карачится, шевелится, шуршит, из-под ног шарахается какой-то шершавый клубочек, а я прикован, я не могу ни шагу — потому что под ногами не плоскость — понимаете, не плоскость, — а что-то отвратительно-мягкое, податливое, живое, зелёное, упругое.

Миг — и я где-то наверху, подо мною — головы, головы, головы, широко кричащие рты, выплеснутые вверх и подающие руки. Это было необычайно странное, пьяное: я чувствовал себя над всеми, я был я, отдельное, мир, я перестал быть слагаемым, как всегда, и стал единицей.

— Кто тебя знает... Человек — как роман: до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать...

Он зашлёпал — как плицами по воде — к двери, и с каждым его шагом ко мне постепенно возвращались ноги, руки, пальцы — душа снова равномерно распределялась по всему телу, я дышал...

Вся она была как-то по-особенному, законченно, упруго кругла. Руки, и чаши грудей, и всё её тело, такое мне знакомое, круглилось и натягивало юнифу: вот сейчас прорвёт тонкую материю — и наружу, на солнце, на свет. Мне представляется: там, в зелёных дебрях, весною так же упрямо пробиваются сквозь землю ростки — чтобы скорее выбросить ветки, листья, скорее цвести.

Внутри — грудой сложены скамьи; посередине — столы, покрытые простынями из белоснежного стекла; на белом — пятно розовой солнечной крови. И во всём этом скрыто какое-то неведомое — поэтому жуткое — завтра. Это противоестественно: мыслящему — зрячему существу жить среди незакономерностей, неизвестных, иксов. Вот если бы вам завязали глаза и заставили так ходить, ощупывать, спотыкаться, и вы знаете, что где-то тут вот совсем близко — край, один только шаг — и от вас останется только сплющенный, исковерканный кусок мяса. Разве это не то же самое?

— А счастье... Что же? Ведь желния — мучительны, не так ли? И ясно: счастье, когда нет уже никаких желаний, нет ни одного... Какая ошибка, какой нелепый предрассудок, что мы до сих пор перед счастьем — ставили знак плюс, перед абсолютным счастьем — конечно, минус — божественный минус.

Верите ли вы в то, что вы умрёте? Да, человек смертен, я — человек: следовательно... Нет, не то: я знаю, что вы это знаете. А я спрашиваю: случалось ли вам поверить в это, поверить окончательно, поверить не умом, а телом, почувствовать, что однажды пальцы, которые держат вот эту самую страницу, — будут желтые, ледяные...

Нет: конечно, не верите — и оттого до сих пор не прыгнули с десятого этажа на мостовую, оттого до сих пор едите, перевёртываете страницу, бреетесь, улыбаетесь, пишете...

Враги счастья не дремлют. Обеими руками держитесь за счастье! Завтра приостанавливаются работы — все нумера явятся для Операции. Неявившиеся — подлежат Машине Благодетеля.

Это было так неожиданно, так глупо, что я расхохотался. И тот час же туго закрученная пружина во мне — лопнула, рука ослабела, шток громыхнул на пол. Тут я на собственном опыте увидел, что смех — самое страшное оружие: смехом можно убить всё — даже убийство.

* * *

Раньше я этого не знал — теперь знаю, и вы это знаете: смех бывает разного цвета. Это — только далёкое эхо взрыва внутри вас: может быть — это праздничные, красные, синие, золотые ракеты, может быть — взлетели вверх клочья человеческого тела...

Подошла, обхватила крепко. Её колени сквозь платье — медленный, нежный, тёплый, обволакивающий яд...

И вдруг... Бывает: уж весь окунулся в сладкий и тёплый сон — вдруг что-то прокололо, вздрагиваешь, и опять глаза широко раскрыты... Так сейчас: на полу в её комнате затоптанные розовые талоны, и на одном: буква Ф и какие-то цифры... Во мне они — сцепились в один клубок, и я даже сейчас не могу сказать, что это было за чувство, но я стиснул её так, что она от боли вскрикнула...

— Да, да, говорю вам: бесконечности нет.

Если мир бесконечен, то средня плотность материи в нём должна быть равна нулю. А так, как она не нуль — это мы знем, — то, следовательно, Вселенная — конечна, она сферической формы, и квадрат вселенского радиуса y2 равен средней плотности, умноженной на... Вот мне только и надо подсчитать числовой коэффициент, и тогда... Вы понимаете: всё конечно, всё просто, всё — вычислимо; и тогда мы победим философски, — понимаете? А вы, уважаемый, мешаете мне закончить вычисление, вы — кричите...

* * *

— Слушайте, — я дёргал соседа. — Да слушайте же, говорю вам! Вы должны мне ответить: а там, где кончается ваша конечная вселенная? Что там — дальше?

Вечером в тот же день — за одним столом с Ним, с Благодетелем — я сидел (впервые) в знаменитой Газовой Комнате. Привели ту женщину. В моём присутствии она должна была дать свои показания. Эта женщина упорно молчала и улыбалась. Я заметил, что у неё острые и очень белые зубы и что это красиво.

Подушка не обманет тебя, у неё не будет никаких претензий, планов — она просто будет существовать, присутствовать на диванчике.

Две чёрные подушечки с непонятными иероглифами, которых нет в словарях. Игра контраста. Некая вычурность. Одна белая в форме сердца. Её всегда нужно брать с собой в дорогу. Без неё не уснуть в заполненном темнотой автобусе.

На полочке стоят книги популярного автора Харуки... несколько DVD и CD дисков. Ниже скучающими глазами стоит Фунтик. Интересно: это творение можно называть гжелью?

В глубине стола — я знаю — синяя бархатная коробочка. Внутри — серебряная монета со Львом.

Насухо вытертые когда-то тарелочки, свёрнутые салфетки, рядом, параллельно им, слишком аккуратно расположились палочки для еды.

Восстановив всё это в памяти, как бы пересчитав, проверив, что всё на месте, стараюсь уснуть.

Комната наполнена запахами бергамота и чайного дерева. Скоро свеча догорит, и станет совсем темно. Совсем скоро.

В объятия заключена одна из чёрных подушечек. Хочется вобрать в себя всё её тепло, хочется думать, что это вовсе не подушечка, а всего лишь в неге, теплый, любимый человечек.

В очередной раз убеждаюсь: любовь живёт. Сознание покидает меня.

А дело то всё было в фонарях.

Ночь. На улице пьяные, гуляющие люди.

И вот, самое неприятное за тот вечер событие: пара подростков, прошагавших в пьяном состоянии в дали, с битой, либо просто с дубиной, но с чем-то деревянным, била этой самой дубиной по фонарным столбам.

Немного времени, однако, им понадобилось, но всё вокруг наполнилось мраком — они просто шли и после каждого их общения с этими фонарными столбами — фонари гасли, один за другим, благо дорожки в парках у нас в России прямые — можно идти и тушить фонари.

Ладно, желание вызвать милицию, рассуждение, вот мол этим ублюдкам могли встретится совсем не столбовые человеческие лица, по которым можно также с непонятной ожесточённостью бить, прошло.

И — о, чудо! — через минут пять, фонари, один за другим, к тому же совершенно непонятным и неизведанным способом, начали загораться в мраке парка, который посети меня в тот вечер.

Исключение одно — один фонарь не загорелся, видимо не захотел.

Лично для меня это было чудом! Не знаю, для кого как, но для меня чудом.

Наверное, те молодые люди с дубиной были просто волшебниками.

Ну что, верим в Чудо? :)

В мире нет ничего идеального. Само существо мира — вымышленный паук.

И, говоря словами, Тарковского (а может и Макса Фрая):

За окном шумит листвой ветер.

Я немного счастлив. И мне немного хорошо!..

На полях дует теплый уставший ветерок, колышет травы и, засыпая, поёт песню в горлышках бутылок.

Старый дом, этот ветер... Всё как будто нарочно старается вернуть меня в прошлое. И, чёрт, опять у него получается...

Сегодня будет темно, а завтра всё, как всегда, кончится...

Я хочу найти, то, что у меня уже есть... Точнее, хочу стать отважным, хочу стать этим счастливым. Хочу не думать про расстояние, потому что душа очень глубока. Его душа очень глубока. И, это наверное любовь, но она боязлива, она ещё не распустилась.

Это что, Астры? Такие вкуснопахнущие, такие милые и увядающие... их не станет, и на этом всё кончится? Пройдет год и всё опять повториться? Но зачем?

Зачем этому всему быть через год, когда сейчас, сидя дома и нажимая на клавиши, — мой взгляд время от времени перемещается вправо, туда, где нежность, оставленная, застывшая и умирающая...

Суета, это меня спасло, оказало мне медвежью услугу. Всё было мирно, встревоженно, совсем неестественно, как в теплице, оставляющей надежды на жизнь. Беготня с тарелками и салфетками — разве это всё, на что я способен?! Разве всё, для чего я гожусь? Разве этого мне достаточно и я этим становлюсь спокойным? ...нет.

Мне как будто страшно, мне как будто безнадежно, как будто я капля на зелёном листке которому осталось одно лето... Упасть, пожить страшно... как будто.

Сейчас, нет, я не сделаю, как бы сделали другие я не скажу люблю, потому что мне страшно.

Но я хочу, чтобы в каждом моём взгляде, в каждом прикосновении было это, было присутствие жизни, нежности, чтобы вопрос не вставал, а для него это было бы и так понятно.

Сегодня. Я познакомился с нежным и неуверенным человеком. Наверное, созерцателем. Для меня это созерцатель. Поэтому — созерцатель.

Я могу говорить только эмоциями.

Молчаливый. Слушающий. Небритый. «Текучий». Всёпоглощающий.

Его небритость — соль «на солонке». На коричневой.

Он мне понравился. Я ему, по-моему (по-другому) нет.

И ещё,.. было бы классно...

Всё.

Одиночество — святая возможность наполнить себя энергией, переработать всё безобразие этого мира — как бактерия — в светящуюся улыбку. И когда становится скучно, про это не стоит забывать. А бессонницы бывают у всех, и переживать об этом — это уже не скука, а попытка занять себя ни к чему не приводящими умозаключениями.

На протяжении лет, меня интересует вопрос: А ты?. Я его задаю, а ответа нет, никогда нет. Без вопроса ответ есть, а с вопросом — нет. Вот так вот получается.

Связи нарушены, наиглухейший телефон. Самое далёкое дно бутылки — вот оно. О-о-очень короткие смс-ки. Очень непонятные, даже раздражающие. Да, такие… теребят мои мысли, чувства боломутят. Проснулся, называется, думай — на тебе!..

Вот так вот, Йй. Ты самый лучший Йй на свете. А я самый грустный человек, который грусный от того, что любит Йй.

Кому интересно, что я улыбаюсь? Улыбаюсь задумчиво, про себя.

Весь сегодняшний день меня посещали улыбки, секунды замирания дыхания. И всего-то из-за какой-то книжки, книжки, которая меня захватила.

На фоне просмотренных в недавнем времени фильмах Чтец и Танцующая в темноте, эта книга ощущается мною, как ещё один кусочек пазла, рассказывающего глаза на странную несправедливость окружающих.

Роман называется Дверь в Лето. Для меня, как для доморощенного поэта, оно очень романтично, глубоко и интригующе. На протяжении примерно двух лет я слышал это название уже раза два от Dara. И каждый раз, я не надеялся, что встречу что-либо интересное, начав читать эту книгу.

Как и всё волшебное, всё в нашем мире приходит вовремя. Наконец, для меня пришла пора прочитать и эту книгу. Все страницы пролетели. Моей голове легко, радостно. Наверное, это и есть мною забытое наслаждение от прочтения интересных мне книг.

Сейчас я как будто отправился на машине времени вперед, в будущее, где мне спокойно и хорошо. Сейчас я верю в любовь, в нежность. Моя одичалость куда-то улетучивается, я сморю на мир влюблёнными глазами.

Если ты сидишь дома, работаешь, учишься, если это всё, что занимает тебя, то я скажу, что ты похож на меня, каким я был всего лишь один день назад. А что со мной теперь? Ну, вот что со мной теперь? А точно я даже не могу ничего описать. Мне просто спокойно и хорошо.

Наверное, я вышел в сени, за дверью которых — Лето.

P. S. И напоследок, предлагаю вам несколько цитат:

Он пожал плечами, назвал меня идиотом и... согласился.

...неразбавленный джин — утешение одиноких женщин.

— Что ж, сегодня пятница... а ясная голова нужна мне только в понедельник, чтобы знать, какой это день недели.

...хорошего собутыльника не так легко найти.

— К черту, сэр! Я вовсе не теоретизировал!

— Но если у вас нет достаточного количества энергии...

— Будет и энергия, если вы так настаиваете. Подождите.

Я попытался обдумать его слова, но голова просто раскалывалась. Однажды у меня уже был компаньон, — но, чёрт возьми, независимо от того, сколько бы ты ни обижался, людям все равно надо верить. Иначе уподобишься отшельнику в пещере, который и во сне начеку. Опасности все равно никогда не избежать: жить и то смертельно опасно... Даже фатально. В конце жизни.

...Она ведь всегда говорит, что без невинной лжи людям было бы трудно выносить друг друга. Но она добавляет при этом, что враньем тоже надо уметь правильно пользоваться.

Hasta la vista, amigo.

Есть божество, что лепит нашу волю, желанья наши — плод его трудов. Тут и свобода воли и предопределение — в одной фразе. И то и другое — верно. Есть только один реальный мир — с одним прошлым и одним будущим. Каков был изначально, таков есть и таким пребудет во веки мир бесконечный. Аминь. Только один. Но достаточно большой и сложный, чтобы вместить в себя и свободу воли, и путешествия во времени, и все эти обратные связи и охранные цепи. В пределах его правил нам разрешается все... но возвращаемся мы к тому, с чего начали.

Меня не волнуют парадоксы или обусловленные анахронизмы, если какой-нибудь инженер в тридцатом веке отладит установку и подготовит станции перемещения, — значит, Создатель именно так предопределил пути развития вселенной. Он дал нам глаза, руки, мозг; то, что мы вершим с их помощью, — отнюдь не парадокс. И Ему не нужны торопыги, чтобы проводить в жизнь Его законы: они сами утверждают себя. Чудес не бывает, и слово анахронизм — просто семантическая чепуха.

А длинноволосых хулителей, которые не могут ни гвоздя вбить, ни логарифмической линейкой пользоваться, я бы посадил на платформу профессора Твишела и спровадил назад, в двенадцатое столетие, — пусть там наслаждаются.

...И он не оставил надежду, что одна из дверей, которую ему еще не открывали, все-таки должна быть Дверью в Лето.Знаете, я думаю, что он прав.

Их достаточно для того, чтобы заинтересоваться, и недостаточно, чтобы потерять интерес.

Вышел прогуляться. Сижу на лавочке, курю. Подходит девушка: Угостите пожалуйста сигареткой. Я достаю пачку. Она такая: А можно сразу две?. Я достаю одну сигарету, показываю ей пачку:

— Она последняя, — говорю.

— А, ну тонкие не в счёт, — отвечает она и уходит.

И я сижу, весь в шоке!..

Есть люди, которые искренне думают, что тот или иной фильм — говно. И они уже позади. Любитель кино — человек, смотрящий вперёд. Любитель кино должен быть человеком любящим, открытым ко всему новому, способный воспринимать, обдумывать, наслаждаться. Во многих фильмах меня что-то задевает, что-то заставляет дыхание замереть. И это прекрасно.

Есть вещи, которые не повторишь: поцелуй, температура воды в кране, чай с молоком, положение руки, которая затекла.

Дни летят. И мы теряем их, эти мгновения. Я уже никогда на тебя так не посмотрю. Ты уже никогда так мне не улыбнёшься.

Летят дни, часы, минуты. За спиной — многие километры, воздух, которым мы дышим, уже на другой стороне планеты, он рассосался по всей атмосфере.

Земля наклонилась. Созвездия уходят. И ты мне молчишь. И мне от этого грустно.

На улице стоит отличная погода. Раньше я в такую погоду гулял, а сейчас вот что-то дома сижу. Я вышел в ларёк за сигаретами и удивился на погоду: на её удивляющее спокойствие ночи. Такое ощущение, что днём всё таяло, вечером перестало таять, а сейчас, ночью, просто не тает, а замерло. Ну просто весеннее что-то. Я остановился у подъезда и услышал, как из моего окна играет музыка. Немного постоял и послушал тишину и музыку. Непередаваемое впечатление.

Когда ты смотришь на мир, глазами ребёнка, радуешься свету стен или яркостью лампы, на тебя смотрят несколько взрослых глаз, слушают несколько взрослых ушей.

Есть только пассивное восприятие и — удивление, открытым эмоциям, полученным пассивным восприятием. Нет ни осознания, ни признания. Это не важно, меня это колышет сейчас меньше всего.

На обоих берегах Реки стояли великие статуи Королей, река была широка. Я не помню, может быть это глаза у статуй были такими живыми, или просто руки у них были вытянуты вперёд, как бы предупреждая.

Я не понимаю отсутствие взглядов в лицо, я не понимаю отсутствие вопросов. Я оказался абсолютным. Меня невозможно переубедить или даже спорить. Люди начинают сдаваться и молча соглашаться. И лишь потом, как-нибудь попозже, стараются припомнить и попытаться вставить своё, для чего-то острое слово.

В мире, где междометие зачастую значит больше, чем пара слов. В мире иллюзии понимания друг друга, — ведь это всего лишь восприятие друг друга. В мире где люди отключают мозги. Я в этом мире.

Мой сраный самоанализ заставляет думать меня о том, что я не тот, что я не могу говорить на темы, интересные. Практика жизни представляет другие картины и ситуации. Но мой сраный самоанализ. Я не верю себе. И всем вам я тоже не верю.

Каждый свой возглас, обстраивая конструкциями, которые лишь облегчат ваше меня восприятие, я усиленно пассивно обдумываю. Рой мыслей клубится у меня над каждым словом. Это и делает меня поэтом, может быть. Но жить среди людей, жить откровенно и сомневаться в себе — не по мне.

Высшая благодетель оказывается ненужной, она ни на что и не претендовала, но как-то пусто. Становится неловко за слова, поступки, откровенность, убеждённость. Становится постыдно за свои мысли великие. Сомнение убивает их великость. Я уже от многих вслух открестился. Но, видимо, погорячился. Прошу прощения у моих великих мыслей.

Я сейчас на великом непреодолимом распутье. Вижу две дороги и обе хреновые.

Вчера курил на балконе, смотрел сквозь жалюзи на парк и думал, чего это мне так спокойно? Чего это меня ничего не гложет? Отпустило что ли?

Отпустило значит!, — думаю, — А что это так нежданно, почему я ничего не делал для этого?.

Как-то обидно даже. Всё проходит само собой. Вот ещё одно подтверждение моих слов: Мне достаточно улыбнуться.

Только вот вчера я понял, что по-настоящему можно улыбнуться, когда что-то отпустило и больше не тревожит.

Т. е. не улыбка освобождает, не воля улыбающегося, а что-то другое. Время, новые эмоции — я не знаю причину.

Было пустынно, тихо. Изредка, разбрасывая брызги огромной лужи, проезжали мимо грузовые и легковые автомобили.

Солнце светило и грело. Через дорогу, на остановке, стоял дедушка в коричневой болоньевой куртке и чёрной шапке. От солнечного света его лицо было чётким и живым. На лавочке остановочного комплекса сидели два мужика, пили пиво и беседовали. Непринуждённо.

Расстояние казалось несущественным, как будто я — какой-то космический картограф. Перед глазами плыли штрихи начерченных воображением линий с указанием расстояний. Дедушка был похож на киллера, или на шпиона какой-то секретной организации.

Я не хотел курить, но почему-то вытащил из пачки сигарету и затянулся. Вспомнил, как в каком-то фильме держали сигарету дальше от кончиков пальцев ближе к ладони, рядом с костяшками. Там говорили, что раз ты так куришь, значит никуда не торопишься, и тебе спокойно, ничего тебя не тревожит. Может оно и так, но выдержал я не долго — не удобно.

Звонил ночью, наверное, был пьян.

Несколько лет молчания, а я не могу взять трубку... Переборол себя, взял и почему-то все слова, которые слышу, кажутся смешными до истерики. Чаще молчу, чем говорю. Не знаю, какое впечатление могло сложиться.

Наверное, он был прав: Тебя никто никогда не понимал, и никто никогда не поймёт. Обсуждения, вердикты... Хотя, может это совсем не так, как я себе представляю.

Вообще, подумалось, что на многое можно было обидеться. Но я почему-то не стал, да и не смог бы. Ведь уже осознал, что можно было.

Очень странное состояние, думать, прежде чем говорить, прежде чем отвечать, чтобы — не дай Бог — ни одно слово не оказалось неправдой. Лучше промолчать, чем соврать. Лучше отказаться отвечать, чем соврать.

А что в замен? Меня — не понять. Молчания — не понять. Слов — не понять. Улыбок — не понять. Смеха — не понять. И, когда грустно — не понять.

Вот живёшь на свете и начинаешь думать, что тебя не понимают. Это проходит — очередная пьянка, и всё нормально, все тебя понимают и любят. Просыпаешься утром и сам порой себя не понимаешь. Что уж там про других говорить.

Просто сложно запретить мозгу выстраивать связь настоящего с прошлым, а именно — додумывать: Уж, если сейчас так, то раньше, скорее всего тоже не понимал. Да нет, раньше понимал, чувствовал. Может быть, даже боялся будить утром. Не знаю, что же произошло, жизнь закрутила, мотания из города в город, чувства и любовь. Что-то перегорело от перенапряжения. Я как будто раздвоился тогда: на себя любящего и на себя грустящего, тоскующего.

Любящий был первым, а второй, тоскующий был всегда на виду. Коварное устройство сознания. То, что на виду, то и решающе. Тосковал бы я больше, чем любил, всё было бы хорошо1.

С глаз долой — из сердца вон. Не видеть и не чувствовать, сродни, что умереть.

Вот. Полистал старый ежедневник. А мои ежедневники — это нечто странное: переполненное, грязное, записанное мелочами, зарисованное мелочами. Мои ежедневники к делам не имеют отношения. Это своего рода мысленосцы сиюминутностей. Пришло — воплотилось. Одним словом — хаос. Мрак, чернь.

Пишу я чёрными чернилами или графитовым карандашом. Люблю автоматические ручки, да и карандаши тоже. Рука моя крепко давит при письме, и если карандаш — обычный, каждый раз приходится подтачивать, для того, чтобы было писать приятно, точнее видеть, что уже написано.

Вот этот мой ежедневник сплошь исписан бессчётными чёрными гелевыми ручками. Когда много пишешь, гелевые ручки — путь к разорению. Они ярки — да, но есть и негелевые, не менее яркие. Гелевая ручка издаёт специфические звуки при письме. Это не важно для меня, просто знаю, что они есть. Такое лёгкое противление воле писца.

Почерк мой лучше смотрится, когда написан тонким стержнем. Он неровен, неряшлив, криворук. Но я не завидую людям, которые красиво пишут, в том плане, что почерк у них красив и приятен глазу. По мне так содержание главнее.

А что же там в содержании?.. А знаете, ничего стоящего внимания. Ни одна мысль не гениальна, не пронзительна. Все они обычны и обыденны, бытовы. Однако все вместе, собранные в одном месте, они довольно красочно передают то, что происходило тогда, о чём думал я и другие, кто успел-таки что-нибудь корябнуть в нём, пока я не видел.

Дорогой Президент Путин, я очень прошу выдать мне 1 тыс. $, она мне очень нужна. У меня очень старый компьютер, а я хочу учиться в на программиста в Горном Университете — причём насколько я помню, это мы орали, что написать на открытке, которые нас заставляли написать, чтобы отправить Путину, представляете? И, ниже, другим почерком: Подпись: Писюн. Почерк узнаваем, причём как почерк написанного, так и почерк мысли.

Характеристика Г. Руслана (на 28.12.2002 г.): озабоченный авантюрист, жадина (умная), с утра — глубокомысленный, проблемы в личной жизни, в данный момент — положение неустойчивое. — помню, что это было на уроке химии. Я нарисовал свинюшку, а Лена мне всё про меня рассказала.

Но самое приятное — это когда среди всех этих глупостей встречаешь вещи, написанные молодой душой тогда любимого человека. Заставляет искренне улыбаться до сих пор и мнение про обжшника, и оценка действий (или видимости их) Топоркова Саши, и описание отношения к математичке. Всё это детское, язвительное, но безусловно прекрасное и неоспоримое.

Человек — не остров в океане. Я долго думал, что здесь закопано, где то самое, что так цепляет какие-то сенситивные механизмы мышления?

Океан, как то, что является извечным, непостижимым нами до сих пор, как ни странно имеет своё дно. И это дно — включаются рациональные механизмы — объединяет все острова и материки. То самое недостижимое дно, дно, которое никто своими глазами не видел, становится корнем странного сенситивного мира, мира поверхности, видимости, мира в котором можно дышать без трубочек, вставленных в рот, где можно перемещаться не заботясь об опасности сникнуть и быть не найденным в глубине. Но отсутствие страха глубины, заставляет в эту бездну заглядывать, быть ею захваченным заставляет. Неизведанное, не вызывающее страха, по сути привычное окружение позволяет пользоваться лишь рацио, чтобы понять смысл этой фразы.

Тогда, года четыре назад, она встретилась мне в каком-то фильме. Её использование показалось мне доведённом до плоскости — она показалась мне обезоруженной, утратившей свои глубинные смыслы. В тоже время, это легко приспосабливало её к личностной позиции, в которой Я, то что в юности преобладает, является основополагающим мировоззренческим началом: через Я — думаю, воспринимаю, анализирую. В ту пору, если и хотелось согласиться с этой фразой, то только с позиции недопонимания и, если хотите, веры в её истинность. В остальном же считать себя островом, субъективным, и к тому же объективным, хотелось больше всего.

Образ острова — он же объективен: то, что находится вне, а именно остров вне континента — смотрит из вне, независим в оценке, монолитен, ядрён — от слова ядро. Но самосознание острова, как монолитного, отдельного, теперь кажется очень субъективным и надуманным. Когда, по прошествии лет, приобщаешься к культуре (хоть как-то, с горем пополам), когда стареют твои родители, когда друзьям нужна помощь, или сами друзья нужны тебе, тогда вопрос субъективности перестаёт быть вопросом. К сожалению, он ещё не имеет ответа, но и не вопрос уже.

Почему-то именно сегодня я споткнулся об этот камень во второй раз. Теперь мне нужно докопаться до истины. Откуда такое чувство сопричастности у автора фразы, вырисованное с помощью противоположного образа? И кто этот автор? Что он думал?

Ни один человек не может быть островом, так, чтобы ему хватало самого себя; каждый человек — это кусок материка, часть целого; если даже один ком земли будет смыт в море, Европа станет меньше, так же, как если бы смыт был мыс, или поместье твоего друга, или твое собственное; смерть каждого человека уменьшает меня, ибо я един с человечеством; и потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол; он звонит по тебе. Джон Донн (1572 - 1631).

Первый шаг уже сделан, и это, наверное будет оправдывать долгое время перед вторым шагом, который, я думаю останется для вас загадкой. Идите своими шагами. Потому что тут я постараюсь быть островом — цена, которую нужно заплатить, чтобы мир и его осознание было интересным.

Разговор с собой настолько парадоксален на мой взгляд: замкнутая система — строящая образы и смыслы. Я просто не представляю, насколько огромной должна быть база знаний даже не самого развитого человека, чтобы думать хотя бы о звёздах, и вы знаете, что-то в них понимать. Строить смыслы осознанно, но настолько же и случайно, называя это божественным провидением, например — слишком невероятное столкновение вещей (things), которое мы ежесекундно получаем из мира. Того самого мира. Мы — великие интерпретаторы и анализаторы. И это не утопия, в печальном смысле этого слова, а данность, просто звучащая непривычно.

Всё многообразие красок, интерпретируется в конечную палитру. А уже с её помощью, можно воссоздать мир. Окружить себя им, иллюзорным детищем искусства, которая порождает новые (или не совсем, а просто опять свежие) смыслы, которые опять и снова нужно будет интерпретировать, ну хотя бы для того, чтобы быть актуальным самому себе.

Красота миру мира, для меня, шестилетнего мальчика выражалась в замысловатом переплетении, и в то же время простой интерпретации полосок синего цвета на железном значке, того, до сих пор мне неизвестного Советского Союза. Голубок, как символ мира уже тогда давал понять, что люди имели в виду. Просто: миру, который может быть стоит на грани войны, — мир, как противопоставленное войне, свобода от неё.

Но почему мир — это противоположность войне? Почему мы не думаем, что миру — мир — это закон, миру — война — это кто-то подосрал. Красивый, на мой тогдашний взгляд значок, был положен в ящик, ящик был задвинут, бар был закрыт. И от этой красоты пришлось отказаться, потому что объяснить её, или хотя бы объяснить, почему она нравится было слишком тяжелой задачей. Ну а теперь, всё оказалось совсем просто: синенькие полоски сделали своё дело, дизайнер (художник, наверное будет точнее) добился своего.

И вот теперь вопрос: А слышу ли я призвук подарка, подношения себя миру?. Было бы что подносить. Было бы что рассказать, и было бы чем наполнить итак переполненный мир — было бы лестно примкнуть к миру именно всеми точками сознания, утонуть в нём, погрузится в бескрайние просторы, и рыдать может быть от такой красоты, с сравнении со значком, которую можно только бесконечно пытаться описывать. И которая, кстати, никому будет не нужна — у всех есть своя. А копаться в чужом — дар немногих.

С другой стороны, конечно же, все наши просторы, берёзки, реки и моря, тоже мир, который нас окружает, точнее его часть, порою нуждается в том, чтобы себя ему подарить, точнее безвозмездно по-доброму отдать. Или прожить, более менее длинную, плодотворную жизнь, чтобы капля в океане была, ну, чуть-чуть побольше. Но это область бесполезных раздумий, в наш век: почему-то многие хотят заниматься тем, чем они хотят. И эти хотения — из области желаний и потребностей скорее, нежели идейности, тоже являются каплями. Что касается меня, думать о том, чтобы подарить себя миру, является самонадеянным. Однако, мне просто хочется, чисто из-за эгоистических каких-то механизмов психологии художника (какого-никакого), чтоб этот мир сам меня желал и захватывал — ну, так согласитесь интереснее.

Океан. Капли. Мы всё же капли. Но, наверное, есть же облако, из которого эти капли падают.

Как и в прошлом году, в Аркаиме всё спокойно. Степь и ветер — извечный барьер для раздражения. Дом-гора, кажется многовековой безликой матушкой. Мама спит, она устала; чувствовать ступни тысяч ног, слышать крики, смех, вереницу разговоров — устала настолько, что ничего с этим не хочет делать. Вот небо, коего нет бездонней, яркие звёзды, млечный путь, всё отражается на поверхности воды, на ней нет ни всплесков, ни дуновения ветерка, способного потревожить водную гладь.

Природа спокойна, неспешна, несуетлива. Редкие деревца, что росли здесь годами вторят ветру, шелестят, напевают песню. Камни, которые обливали дожди, которые сушили ветер и Солнце, они слишком старые и мудрые, чтобы тревожиться — спокойно провожают Солнце на закате, спокойно встречают на восходе. Рыбы, живущие в реке Караганке, как и все рыбы молчаливы, их волнует только еда, как и всех других рыб. Если в мире не было бы еды, рыбы плыли бы огромными косяками по бесконечным рекам, болтали бы хвостами и плавниками, цедили бы кислород жабрами, долго-долго плыли бы рыбы... А что там в конце бесконечности, даже придумать невозможно, вообразить. Пчёлы, неспеша собирают нектар. Оводы норовят укусить. Бабочки заполонили всё небо, пархают, летят неспешно в утренние часы. На спокойной, ещё прохладной горе лежу я, и бабочки, как снежинки летят. Тонны снежинок-бабочек летят по чистому синеющему небу. Лёгкий ветерок тревожит тонкие стебли трав. Тишина.

Вне города чувствуется связь только с Солнцем. Когда нет часов, телефонов, телевизоров, всевозможных плееров — в вечном степном спокойствии, лишь Солнце кажется неким баловником, мальчишкой, который скачет по лужам и всех обрызгивает, озорничает. С Солнцем можно вставать утром, его можно провожать вечером, с ним можно разговаривать — никому в Аркаиме это не покажется странным.

У подъезда №4, в таящей людей тишине, на обломках лавочки: на бетонном перевёрнутом кубе, спиной к подъёзду сидела тёмноволосая девушка. Лицо её было неразличимо в вечерней темноте, длинные волосы были собраны в хвостик; на коленях она держала огромную светлую сумку, а сама в это время пыталась прикурить сигарету. Сидела она скомкавшись, как кулёк семечек, из которого может посыпаться. И её прижатые две руки, напряжённые, в попытке закурить, локтями прижимали к тёмно бордовому джемперу ту самую неудобную сумку. Когда слева от меня заалел сигаретный огонёк, я уже проходил мимо неё. Её молчание и почти неслышная затяжка и выдох были какими-то значимыми. Мне подумалось, что она выбежала из квартиры, где случился скандал, бежала, а потом, увидев этот куб, села на него, перевела дыхание и решила покурить. Квартал, по которому я шёл, обволокла темнота, она, как густое прозрачное желе, была всюду; и только иногда, кусками дорога вырывалась в молчании к фонарному желтому свету, и так же тихо лежала, потревоженная, в летнем вечернем тепле.

— А ты представляешь, — сказал неожиданный голос. — Танька в тот раз пошла ссать вот в эти кусты и уснула.

Девушка засмеялась и затянулась ещё. Смеялась она игриво, непродолжительно, может быть даже промычала, как бы представляя себе ситуацию. Тем временем такой же игривый голос из кустов смешался со звуком писающего человека:

— Да, вот мы сидели тут, — не прерывался он. — Она решила отойти. А мы говорили, говорили, а её всё нет и нет. Представляешь?! — голос ухмыльнулся. — Ну пошли за ней, узнать что с ней. А она лежит и спит...

Девушка ухмыльнулась в ответ.

Я шёл по дороге, и теперь только слышались звуки разговора, теперь, когда я был уже недалеко от своего подъезда, было не разобрать, что говорил молодой хмельной, игривый голос паренька, которому стало легче говорить и думать. Я свернул, сунул ключ в замочную скважину домофона, и уже не мог видеть, пошли они дальше, стали ли курить. Теперь уже другая, подъездная темнота окутывала меня.

Она может фыркать на него, может не обращать внимания, может уходить из дома, оставив ключи в замочной скважине, может размазывать краску по стенам, бросать шнурки в кастрюльку с супом... А все говорят, что ему пофиг...

Для меня такой проблемы нет. Мне, если честно, без разницы, приготовлен для меня на столе бокал под пиво или кружка, или не приготовлен. Пиво могу пить из горла, мне это совершенно по барабану. К тому же посуду мыть не надо: выпил — отставил, напился — уснул. Это потом придёт утро, которое не будет таким уж солнечным, из-за осени, не будет таким уж тёплым, когда голыми ступнями по холодному полу... Собрал в мешочек, тихо, чтобы не разбудить всё ещё спящих, никак не просыпающихся, гостей, вышел из квартиры, покурил, посмотрел через узкие подъездные окна на серое небо, вздохнул и, шоркая тапочками, вернулся в нутро квартиры...

Но меня почему-то волнует, и одновременно пугает, мысль такого свойства: что такого, взять и поставить для себя бокал, сполоснув его предварительно, наполнив пенным напитком? Наполнить по-правильному, элегантно и с эстетически выверенной пропорцией пиво-пена, сидеть, держа в руке бокал, облизывать верхнюю губу, точнее слизывать с неё пену. Сидеть наслаждаться... и совершенно не думать о других. Пускай хлебают как ковбои, по-мужски, по-уличному.

Давно не замечал заботы о комфорте другого. Каждый, видимо, думает о своём, греющим задницу, комфорте. А предложить элементарно бокал — это уже сложновато. До этого даже мысль ещё не добежала. А что: сидишь, пьёшь, что, собственно, не так? Это как взяться ненароком за дверку холодильника, отворить её, глазами, отвлечёнными от беседы, нашарить кусочек тортика, стоящий на тарелочке, достать его, положить аккуратненько рядом чайную ложечку, что-то ответить на мысли другого, и начать есть, поддерживая разговор, как бы никого не обижая неучтивостью и невнимательностью.

Конечно же, не чокаться, бокалом о бутылку — чтобы не заметили бокал, а в случае с тортиком, не позволять себе говорящих о вкусе звуков м-м-м-м-м... Потреблять, потреблять потребляя, потреблять на виду, но скрытно, безрадостно потреблять.

У меня случается лень, но лень — это совершенно другое. Я, когда мне лень, говорю: так, или бокал дать? Если дать — даю, если так — сижу, глубже погружаюсь в кресло, и начинаю говорить, слушать — в общем, общаться. Это когда пиво.

Зато когда водка все сразу начинают греметь рюмками, бокалами под коктейли, если абсент — тащат из закром квартиры зубочистки, рафинад, режут лимон, ставят на стол соль — если текила. Готовятся к роллам, мочат полотенца. Для пиццы дают каждому тарелочку, хотя всё реже и реже. Про вилку и нож я и не говорю: Пиццу же надо есть руками. Ты что, не знал?. Короче говоря, какие-то выдуманные, наспех подхваченные, непонятно откуда взявшиеся, традиции приёма пищи, испития спиртосодержащих прелестей разных оттенков и вкусов.

Все приготовления заканчивается так и не начавшись, когда речь идёт о пиве, пиво вот такой простецкий напиток. Можно пить, не переливая. Не отходя от мест разлития, распития то есть. Чего это я завёлся не пойму. Пока писал, успокоился, а что хотел сказать — как всегда не припомнить, пьяненько.

Всё просто и в тоже время есть что-то ещё, что-то невысказанное. Это чувствуется в кинематографе, в том старом середины века и чуть позже. Это было, так кажется теперь, массовым, обязательным для киноленты. Чувствуется, что позже зрителю хотели объяснить больше. Картины становились всё более и более понятны, однобоки.

В этом есть какая-то ультима: автор старается, чтобы его произведение было понятно, пользуется всеми возможными средствами для этого — может быть это двигало режиссёров на построение прозрачных, и только этим значимых фильмов. Сюжеты борьбы, войны, любви...

И только в кинематографе того времени было что-то ощутимо неизведанное, оно где-то между диалогами, музыкой (звуком в общем) и светом экрана. Это — не следствия смыслов диалогов, не рождённое что-то от восхищения кадром... это где-то за гранью всего, что мы видим и слышим.

Ловите его! Не дайте ему упасть! Он сходит с ума! ... Держи! От сука! Стой, блядь!

Пепельный, сухой, невесомый, глухой снег. Утром было не видно солнца. Было непонятно отчего: не взошло оно что ли, зацепилось ли, а может это тучи, что плёнкой заволокли небо, может это они настолько непроницаемы свету? Мучные, безразличны мне многочисленные чьи-то следы ясно проступают в кашице снега, он же не торопится ни таять, ни становится утоптанной твёрдой тропинкой... Безразличная тёплая зима. Куда ей до детских розовых щёк, до снеговиков?! Зима нынче не хрустит, не завывает, не заметает. Только вот для галочки посыпала непригодным для радости снегом, и сидит, пьёт коньяк, тушит сигареты на остановочном комплексе.

Фонари почему-то погасли... Совсем темно. С окон видна вереница торопливых автомобилей. Фары... Сине-жолтый мир, испещрённый дорогами, уставленный светофорами, тихий... Вот трамвай лязгнул по рельсам на повороте и пропал за углом.

Сегодня я решил. Случайно и бесповоротно. Пусть это будет коряво, пусть будет странно. Первенца своего нареку Юном. Коряво, оттого, что Юн — будет с отчеством Русланович. Странность — в самом имени Юн. Вы такое встречали? Я — нет. Оно мягкое, дующее, как ветер. Нежное и переливистое. Юн — как вьюн — как в слове вьюга — Юн.

Посланным таксистом дело не кончилось. Потом таксист превратился в извиняющего, из-за того, что я — в извинявшегося. Потом, эта извинившая меня тварь — а ты поймёшь моё спокойное негодование — запросил с меня вдвое большие деньги: мы ехали на два адреса, и после первого с ним расплатились, он это забыл. А, вот вы как со мной!.. , — сказал я себе под нос, помня о своей вспыльчивости и повышенных тонах в его сторону, помня о том, что именно за это извинялся, и как бы уже не удобно, и как бы всё это не приятно, произошло всё спонтанно, и вообще я кое в чём прав... — А что? — Ну, ничего. Просто за проезд вы же уже брали. — Брал? Да?. И вот уже он извиняется, говорит мне, что мы теперь с ним квиты. Да, да, квиты — улыбаюсь я. А потом про себя: Какие, нахуй, квиты?! Ты чего? К чему эти тупые разговоры? — думаю.

Снег сметён у подъезда тонкой хрустящей корочкой. Я переминаюсь с ноги на ногу — так звуки слышны: приятны звуки хрустящего снега. Спокойствие: на улице ни души, клубящиеся смелые выдохи, объёмные и густые, тишина, темно, горят фонари.

И не понятно, отчего охота стоять на улице, слушать трески, потихоньку мёрзнуть, отчего не зайти сразу домой, спокойно, неторопливо отправиться ко сну? Неужели, это неисполненное свидание оказалось настолько важным, что не даст сейчас спать, не позволит быть спокойным? Теперь что же, раздражаться по каждому пустяку? Посылать таксистов, официантов, продавцов, а потом извиняться?

Ни чего не произошло: мы не встретились. Сегодня — это было самым главным, запланированным и неотложным. Я жив. Но вокруг, мир, что рухнувший: руины, тишина. Радуют звуки, лишь звуки, любые. Можно даже закрыть глаза.

Вчера. Когда в комнате было уже совсем темно. — Три желания, — говорит, — выбирай, исполню на выбор: какое-нибудь одно.

А дальше — время: здесь сижу, в темноте. Что ты можешь исполнить? Что можешь?.

Как можно загадывать желания? Желание, только и можно, что загадать, высказав, — с желаемым же: обрести, или отказаться от него — больше с желаемым ничего сделать не возможно. Но желанию — только высказывание, предоставление в пользование себе (про себя, самому себе), другим, когда выскажешь, за-желаешь.

Редкая спинка стула спины моей касается. Редко. Вот так просто, кто-то взял и сказал: желай. Редко. И уже неудобно: давит на спину. Остаётся сидеть и гадать: хочу этого — А хочу ли? Нужно ли?, а если этого — Исполнит ли? В силах ли?.

Молочный густой тёплый, как — парно́е, воздух туманит. Давит спинка. Тишина. Кто-то под окнами — проезжает. Где-то лает собака. Такая, никакая, обычная, злая или добрая, нужная — ненужная, просто: собака.

Тут стало понятно: дело дрянь!

— Научи меня! Научи! — Желанье первое.

А ведь мне ничего не нужно. Кажется теперь, что именно оно самое заветное. Оно — ключ. —Только научи! И горы буду двигать, и облака — руками, и глазами вертеть-глядеть буду. Как завет! Обещание.

Тайн, глубоких, красивых, изящных, словесных тайн — желание второе: дай мне своих, найденных, вымученных, открытых, или найденных просто — восхищений. Да, уж если не научиться от кого-то, то искать самому: прелести никому непонятные — желанней, когда сам только в прелестях и погряз, в своих же, никому непонятных прелестях. Чахнуть над слогами умерших великих людей, восхищаться запятыми, двоеточиями, и ещё: тире — им тоже восхищаться, и особо: смеяться, в слёзы от радости!

Ну а третье... Я бы сам хотел исполнить: это не совсем желание. Это заразительное, гипноз. Пойди, найди, исполни. Всё по писанному, всё, как режиссёрская рука тебя ведёт, исполни: так, не иначе — рамки. — Отчёт? Нет, не нужно!.. Сам знаю, не исполнить невозможно, коль выбрать, и взяться именно за него.

Знаю: не научить меня, не раскрыться предо мной. Исполнить лишь.

— Нет, я от спинки отлип, вздохнул. Выпрямил спину. Улыбаюсь. И надеюсь, что исполнится моё желание, одно из трёх.

— Я и влюбиться-то не могу! — сказала она про себя, — Всё думаю, придёт, за руку возьмёт молча, и уведёт. А я бы пошла! Смотрела бы уверенно и прямо: на затылок, на уводящую меня руку, и шла бы, не оборачиваясь.

Перед глазами рядком прошли те, кто справляется о её делах, кто приходит и непременно хочет удивить: цветами, поездками, книгами, музыкой, песнями. От них она уходит. Счастливая, задумчивая. Спокойная, тихая. Грудь — не ходит. Дышится легко. Улыбчивая. Румянец, такой же, как всегда: Какой же он милый, как же мне радостно!.

А если он придёт, а если всё-таки... уведёт? А я уйду, я не обернусь. Я же и любить-то больше никого не умею.

— Какие в этом году туманы немыслимые!! — Курить в окно стало небезопасным... — Почему? — Земли́ не видно, кажется, что её нет. Так облокотишься руками на туман, ну, как на стену, и вывалишься из окна. — Страсти то какие! Ужас! — Ну, и про киллеров не стоит забывать: будешь курить в окно, а киллер подъездом ошибётся, этажом — и прикончит пулей, и денег не получит... В общем, страшное это дело; туман, как ни крути!..

Мне кажется, все живут с представлениями, нанизанными на некую смысловую жизненную нить: ты в прошлом, ты надцатого мартобря какого-то года, твои, памятные мне, лицевые отпечатки — я хорошо помню некоторые черты твоего лица, всегда помню, а некоторым удивляюсь каждый день, наши планы, наши ноги, идущие — бусы, обмотанные вокруг внутреннего неосознаваемого меня, неведомо кем, я не чувствую никакого возможного присутствия — это пустота, с висящими лианами бус, непонятно откуда взявшимися.

Во снах с тобой я отчётливо чувствую своё спокойствие, тотальное и неконтролируемое, и, наверное, от этого, истинное, непреложное. Что будет дальше в них, в этих засвеченных, залитых светом снах — абсолютно не важно. Это поразительно: испытывать абсолютное спокойствие, зная, что тебя можно потерять, а точнее: сознавая, что тебя потеряю. Думаю, в жизни такое спокойствие мне неведомо, и просто недостижимо.

Сегодня, буквально, ноги мои летели над землёй, я торопился, мне не хватало времени, ещё, к тому же, кончался заряд какой-то внутренней батарейки — необходимо было срочно лечь спать. Со всем этим ощущением высокого неба и любованием молчащими, плывущими над собственными телами головами незнакомых, я остановился и стал стоять, уставившись на противоположный тротуар: там, под прохладной утренней тенью незнакомых, тихих, недвижных деревьев, там, где вчера ступали наши ноги, устремлённо вышагивала огромная лохматая чёрного цвета собака. Моё зрение не позволяло увидеть, как тонули в шерсти её тёмные глаза, но горделивый вид её, натянутый от шеи поводок, степенная походка подсказывали мне, и о цвете их, и о движениях их, и о их спокойствии.

И если он спросит меня, чем я занят? Я, стесняясь, отвечу, что одиноко жру домашне-колбасный, сырно-чесночный бутерброд в количестве трёх штук. Да, у себя, да, на обветшалой террасе. Чай мой дымит; вокруг лампочки, освещающей всё тёмное, в темноте-светлоте, мелкие бабочки цокают о лампочку своими пустыми головами. В метрах четырёх от меня, может чуть дальше и ниже, стоит стрёкот. Далёкий горизонт ещё немного светел. И больше ничего бы не было, надо было ему появиться и спросить телефонным голосом: «чем ты занят?»! Тьфу! Вся колбаса, насмарку все старания, все хитрости доморощенного кулинара! Зачем они только придумали их, эти дурацкие трубки?! Зачем выдумали эти чёртовы арабские цифры? Я хочу только здесь от всего этого тишины и молчания, осознанного молчания, добровольной тишины.

Однако жар и пламя солнечных лучей, уходя, ничего в этом мире не меняет. Всё так же жарко на террасе. Днём я поливаю водой её доски, от неё чернеющие, темнеющие, во всяком случае. Ветер обдувает их, холодит и меня облившегося. Грязь облитой пыли, когда спускаешься с террасы — хочешь пройтись по траве босыми ногами — преграждает путь. Не обращаешь внимания. Бежишь сломя голову к реке и плюхаешься, разгоняя в разные стороны, что брызги, вечно чем-то занятых насекомых. Тишина наступает быстро. Пока ты не двигаешь руками, она стоит вокруг, делая мир шире и дольше, вдоль реки и в ширь гор завлекает тебя тишина, а ты соглашаешься лечь на её мелкие волны, плыть по её медленному течению, даже рыбы кусают тебя, целуют, и ничего не бояться.

Этот цокот об-асфальтовый — здешний. Ночь укрыла, и теперь идти легко и спокойно. Ещё они говорили... Это было по-доброму — так и должно быть. И ещё они говорили, что... Что? Ах, что же они говорили?! Как же так возможно, что вспомнить никак не удаётся.

Так бывает, когда закрываешь глаза в поцелуе — после ничего восстановить никак не удаётся: ни чувства, ни мыслей. Мы таем, как найденный сахар в огромном шкафу, в огромной бочонке-банке, таем уже в остывшей чашке чая. Два шага — и вот: всё заполонила тьма. Беспамятный ты, бредущий.

Вдруг, с этого момента к тебе принюхивается запах. Возникает неожиданная временная петля: и вот стою на балконе с сигаретой во рту, молодой и пьяный, и опьянённый. Тёмная травяного цвета краска щекочет твои уши, как будто. Как будто слышишь, как там внизу разбивают ночное придуманное спокойствие огни и свет фар. Непривычно вдыхать и ощущать этот запах. А здесь — стоит поднять глаза к обеззвёздненному городом небу — тонешь в прошлых и неожиданно живых воспоминаниях. И каждый шаг — словно овало-круговые движения ложки: невозвратимы.

Где ты, где ты, где ты? — человек кричит. Но не слышат стены, но не слышат люки, но не слышат звонов — пропускают их. Ушное существо, глазное оперение, глядящее, легко воссоздать тебе, легко обаять тебе, моё неоспоримое существо, забытое, казавшееся таким накануне. Ан нет!

Тогда зима царапала лицо, холод заставлял дрожать. Запретная хозяйская комната в съёмной квартире была закрыта на замок, или на ключ. Красить её, ненавистную дверь, в тёмный травяной цвет — это было рождено безвыходностью. Старые раздолбанные барабанные бочки, висевшие на стенах, чтобы не мешались. Молчаливое ожидание. Бесконечное. Секса, или любви — было не понятно. Не нужно было.

А здесь и впрямь много звёзд. — задрав голову подумалось, проскользнуло. — И тогда. И сейчас. Времени целый мешок, омгновененный.

Из-за ворот уже почти закончившейся стройки почему то не выбежала собака. По дороге не встретился ни один человек. Город, следящий, думающий, знающий, наблюдает и прячется, тишится. Только цокот об-асфальтовый — здешний!..

И хоть нельзя было представить его выцарапывающим что-либо на кирпичном камне, — не позволял статус, от старости не гнулись в коленях ноги, глаза слезились от яркого солнечного света — взяв в правую руку первый попавшийся ему на глаза гвоздь, который оказался ржавым, испытывая боль, он сел прямо посередине улицы, не стесняясь редких прохожих, поставил кирпич между дрожащих согнутых ног, оправил светло-бежевые рукава, стал карябать известняк. Кирпич глухо хрипел, неколебим, недвижим — его удерживала сильная ещё, старческая рука. На лице проступили незамечаемые им капли пота. Он остановился, когда скопившийся пот упал неожиданной каплей на свежие царапины, обозначив их отчётливо и ярко. Остановился резко, и вокруг замерла тишина.

Подбежали с разных сторон люди, стали бить по щёкам, звать его, безымянного: «Мужчина, мужчина, очнитесь!». Руки, ещё мгновение назад напряжённые, соперничавшие в твёрдости с каменной, сейчас были вялы, расслаблены, как будто бескостны. Голова запрокидывалась назад, ещё дальше — глаза, погружаясь в темноту и жар верхнего века. Рот был открыт, и полукруглая дыра его тускнела. Кто-то закричал: «Помогите, помогите же скорее!».

Полуголодная Анна Петровна бежала по улице в лёгком длинном платье кремового оттенка, в нём она обычно ходила по дому, «домашняя одежда» — когда никто не обращает на эту одежду никакого внимания. Но здесь на улице она выглядела совсем непривычно для окружающих, они заинтересованно смотрели на неё: куда она бежит в таком платье?. Ремешки босоножек болтались, она не успела застегнуть их. От этого правая нога постоянно подворачивалась.

Запыхавшаяся уже Анна Петровна остановилась отдышаться, оперлась левой рукой на угол здания. Частое дыхание — а точнее, ритмичные всполохи груди — сушило её губы и язык. Пошла трещина, и здание превратилось в пыль, и несколько минут не было ничего видно.

Проснулся полшестого утра от того, что беспокойно ощупывал бёдра, сокрытые под тонким одеялом. Цвела молодая весна, юная. За окном, в тишине, на деревьях и кустарниках торчали нежные тонко-зелёные лепестки.

Позже, этим утром согревался теплым жёлто-салатовым светом солнца, пока возвращался из магазина с полным пакетом продуктов. Из подъездов выходили первые люди, торопились, сонные. Спокойный мой шаг, спокойное отсутствие мыслей, утро спокойное — всё — взбудоражили щелчки велосипеда. Я узнал плечи, вынырнувшие из-под майки с тонкими лямками, волосы, почему-то седеющие, и нежные уши. Сердце приказало резко повернуться направо, чтобы срезать путь к тёмному моему подъезду. Разум приказал опустить глаза, и при надвигающейся уже встрече — сейчас обогнавший меня велосипед доедет до тупика, и, сделав петлю, поедет обратно — не встретиться взглядом, не узнать и пройти мимо с видом глубоко погружённого в свои мысли, и только мысли, человека.

Я сразу понял, что ничего не вышло, уловки не сработали: я был узнан. Осталась последняя возможность скрыться — ускорить шаг, надеяться, что второй разворот его затянется, и подъездная дверь, и подъездный мрак укроет меня раньше, чем настигнут меня обрадованные и недоумевающие руки.

Вот уже вдохнул густой затхлый воздух, и сдержанно помчался вверх по глухим ступеням, стараясь не издавать слишком откровенных звуков, чтобы в случае чего, не думать долго и, насколько это возможно, естественно, не дать повода обидеться или как-то меня неправильно понять, легко и непринужденно оправдаться. Слышал уже, нет, не слышал, точнее понял, что уже должен слышать оклики. Видел, как из проёма подъездной двери, разрезанные движущейся тенью, скользили ворвавшиеся с улицы размытые лучи. Всё бежал и бежал вверх, сдержанно.

Когда закрыл за собой тяжёлую дверь, замок щёлкнул необычно звонко и быстро. Я медленно выдохнул. Слышал волнующуюся струю воздуха, покидающую ещё напряженного меня. Слышал тишину, абсолютную подъездную тишину: ни шагов, ни возгласов, ни стуков, ни дыхания — ничего. Решил также не издавать совершенно никаких звуков. Замер. Долго сидел под дверью. Сжимал пальцами невероятно туго натянутые на бедрах брюки и всё чего-то ждал.

Приснилось: продюсеры спорят с автором о названии мультипликационного фильма на этапе проработки сюжета. Фильм то ли про девочку, то ли про мальчика, который (фильм) автор хочет назвать Гоги. В виду необъяснимых причин для меня не спящего, авторы видят в этом названии негативный оттенок грузинского. Сквозь сон я считаю это забавным, но хочу помочь автору (с которым только сейчас начинаю себя ассоциировать) преодолеть эту, казалось бы, неразрешимую проблему: проявление давления на автора художественного произведения, основывающегося на предрассудках (если ни на чем-то более опасном, позорном, недопустимом).

Та сторона предлагает назвать фильм ... сердце (сон не дал дополнительной информации). Делать нечего — автор соглашается. Но, решает вставить в фильм сразу после названия сцену в ночи, где ребёнок говорит Гоги, в кадре: нижняя половина лица ребёнка, говорящий рот крупным планом на фоне остывающего, почти сиреневого послевечернего неба. Частично видны верёвочки от шапки ушанки, но это, всё-таки, кажется, лето. Далее сцена прерывается и переносится в другое время, а эта сцена — как миг из прошлого. Произнесённое слово Гоги настолько близко по времени к названию, что автор уверен, что зрители будут чувствовать, что фильм нужно было назвать именно так. Автор доволен.

Сон продолжается, и вот я уже снова не автор, а другой субъект действия. Теперь я могу говорить с автором, спрашивать его. Делаю это: Неужели так важно это слово? О чём вообще этот мультфильм?.

В двух словах (а именно так пересказали мне) сюжет сводился к следующему: Белоснежка/Золушка/Красная Шапочка и тому подобное меняет сюжет своей истории. Как? Тут во сне я начал неудержимо смеяться и проснулся. Она сбегает от гномов/мачехи/Волка и тому подобное в Японию к Тоторо1. Во сне мне повидался серый Волк, передвигающийся на задних лапах, с копьём, колчаном стрел за плечами и луком, в плаще, смотрящий на восходящее солнце, с неимоверной отвагой, граничащей с тоской. Он хотел вернуть её во что бы то ни стало, даже вот так нарядился.

Мне подумалось, что Тоторо был очень удивлён приезду, и даже не мог в мыслях держать, что этот невинный приезд — никакой не приезд, а предательский (повествование к этому сводится) переезд, а когда осознал выпучил глаза, отчего они стали круглыми и огромными.

Смех разбудил меня.

Последний месяц мысли мои живут, словно крылья спокойных громадных птиц: я смотрю на обыденные предметы, а вижу твоё улыбающееся лицо. Меня обволакивает нежность, мои уши, мои щёки раскаляются, они покрываются румянцем, моё дыхание нарушается: начинаю дышать тяжело и глубоко, выдыхая весь воздух без остатка.

Это чувство (боюсь назвать его) посетило меня нежданно, оно подчинило себе всего меня целиком. Любое моё слово, любой жест в его власти, оно непреодолимо.

Вся неотступность чувства неназванного давит на меня. Я чувствую это давление, оно превосходит давление облаков и всей тверди небесной. Оно важнее и нужнее живительной силы воды, оно со мной и тёмной ночью и холодным днём. Я чувствую его, когда пью чай, и когда умываю лицо, когда выдыхаю клубы пара на автобусной остановке. Оно, как чёрная дыра, выявляет любую, самую тонкую эмоцию, преувеличивая, гипертрофируя её. Я знаю, что жив, я чувствую в себе нежность.

Переживание столь сильных эмоций делает меня счастливым безмерно. Следом, однако, приходит время спокойствия, тело ест без аппетита, спит, не высыпаясь, отлёживается в ванной. В эти моменты, эмоции, словно листья, опадающие с живописных крон. Оголяются чёрные, чёрствые, грубые, жесткие ветви. О них цепляются, рвутся, распускаются, тают и исчезают ватные мягкие белоснежные облака. Угасает тёплый цвет безмерного неба. Я остаюсь в туманном чёрном лесу, заблудившееся, рыдающее чадо божье. Нет мечт о густых зелёных кронах.

— Ты никогда не спросишь вот так: «Кто он?». Ты даже про него не знаешь, не думаешь, что он существует. А между тем, он обделён больше, чем ты. Время от времени сиюминутные и неуверенные слова. Ты смелый, и не знаешь, что это такое. Что это такое хотеть — и не говорить? Ты всегда готов всё высказать. У тебя просто есть такая возможность. «Где?» — этот вопрос не имеет значения; а для него почему-то имеет. Но это мои догадки.

— Ты опять начинаешь говорить загадками. Тебя нельзя понять: твои фразы размыты. Ты специально так говоришь?

— Ты, верно, не понимаешь. Я не мысль несу. Нет конкретики от этого. Вот сегодня весь день был такой...

— Какой?

— Он был угловой. Как тебе объяснить. Во-первых, та, у которой я наспех и недолго был в гостях, говорила про какие-то углы. Я тогда понял, что день угловой. Просто слово «угол», которое она произнесла и даже немножечко изобразила, обозначило весь день. Сразу вспомнилось, как мы разминулись, обойдя здание с разных сторон — ушли в разные стороны. Мы просто не видели друг друга, не могли видеть. Плутать, конечно, долго не пришлось — благо, есть телефоны. Сотовые.

— И что?

— Я не знаю. Но вот представь, что ты смотришь сверху, а мы идём с разных сторон здания. Представь, ведь между нами углы. Ходи мы кругами вокруг, всегда между нашими взглядами попадался бы какой-нибудь угол.

— Да-а-а...

— Вот и он так всегда, он всегда за каким-то углом. Он показывается на мгновение, я даже вижу лицо. Ну, или мне кажется. Как же тебе сказать? Я не лицо вижу, я чувствую это лицо, чувствую его присутствие. Я ведь уверен, что он там, за углом. Этот угол мне совершенно не мешает знать и чувствовать, а иногда и предчувствовать. Я, бывает, остановлюсь, набравшийся смелости, и иду обратно. А он, как будто почувствовав это, тоже разворачивается. Он просто не знает, как будет, если их не будет. Он привык быть за углом. Он любит подглядывать и наблюдать. Если я споткнусь, он уже почти бежит, чтобы узнать, что со мной всё в порядке. Потом он сам видит это и не выходит из-за угла. У него есть фотоаппарат. Это его мир. Зеркальный, наверное. Я не видел его ни разу.

— А почему бы тебе не встать? Остановился бы, этот хитрый лис высунул бы свой заинтересованный носик из-за дурацкого угла. Когда-нибудь бы точно!

— Нет, это не помогает. Я не могу остановиться. Эта встреча для меня так же тяжка. Если углов не станет... что же тогда останется? Этот огромный мир. Мне непонятно, что делать в нём. И это не я следую за встречными углами. Я ухожу от них. Почему-то, заворачивая за следующие. Он говорит, а я не слышу. А кричать он стесняется, что ли. А я не слышу специально: думаю, крикнет или нет? Нет. От этого становится даже интереснее.

— Но...

— Да, он убеждается, что говорить не нужно. Наверное, так и есть. И он не хитрый, этот лис. Он как на картинке, оранжевый с чёрными лапками и белой шейкой. Тонкой. Знаешь, а ведь это совсем другой человек, совсем не такой, я совсем другой. Я кривляюсь и двигаю бровями, непроизвольно, конечно. Серьёзен. Спокоен. Совсем другой. Наверное, рассудителен.

— А чего ты нервничаешь?

— А что ещё делать?

Я вспоминаю, читая, что Бабай, мой дедушка, Минмухамат, дядя Миша — так звали его разные люди, — ставил мне в обязанность топить печь зимою.

Мы привозили с ним из дровника поленья, из большого лара — товарного ящика — набирали уголь и кокс. Подтапливали остывающую к концу дня печь.

Мне кажется даже, я иногда вставал ночью, чтобы подбросить в печь угля или кокса. Сидел у печи на полу и наблюдал, как танцевал свет печного пламени, протиснувшийся в овальные, расположенные рядком, отверстия у самого низа отлитой чугунной дверцы.