Проза

№1 Быть может

Ночь. Серое небо. Чёрное небо. Яркие звёзды на своём вечном фоне. Бездыханная луна. Кругом огни, огни... Новый день не принес радости он снова лежал и смотрел. Долго лежал и смотрел, чтобы не забыться, чтобы вспомнить, чтоб не забыть... Он ждал и мучился, надеясь, ждал прихода... Кого? Кто? И зачем?..

Она жила в квартире над ним. К ней в окно постучалось (?), окно разбилось и превратилось в слёзы. Она резала лимон, задумалась и порезалась. Кислый сок поразил рану ядом боли...

Кто придет сюда, ко мне? Кто не забыл меня? Где же вы мои друзья? Слёзы текли беззвучно, капая на пол, превращаясь в жирные пятна, которые застывали и, забыв, улетали в окно...

— Его труп нашли вчера, — сказал дворник. — он застрелился, бедняга!

Дворник уткнулся в свою метлу, забывая мести, и на улице повисла глубокая тишина — все смотрели в небо и молчали...

Быть может, там есть кто-нибудь? Кто-нибудь, кто поможет нам? Кто накажет виновных?

Быть может, мы не виновны? Не виновны в собственной жизни — чужой смерти?

Быть может, там есть кто-нибудь? Кто-нибудь, кто поможет нам?...

№2 Резать и резать

Дневное небо забылось и не отзывалось на зовы немощных жителей. Оно смотрело вверх, туда, где вечный холод и пустота, где нет никого, кто молил бы о помощи, где никогда не бывает несчастных...

Земля тоже устала пить кровь и есть трупы. Она жгла города лавой, топила их грязной водой, рушила тяжёлыми своими вздохами. И угрожала смертным людишкам.

Ветер блуждал в пустыне и истреблял забывшихся, сжигал их волю и уносил в гнёзда стервятников. Гнал прах земли и разносил его по морю в самые дальние уголки его.

Солнце жарило воду, она проливалась дождями.

Она ждала, что Он воскреснет и придет к ней, но с ней был тот же лимон который ей приходилось снова резать и резать... резать... резать... ...

№3 Всё уснуло

Ночь сном ударила в висок. Трава и звери заснули. Вокруг, казалось, не было ничего живого. Лишь в дали где-то за чёрно-зелёными деревьями, в далекой стране её снов, нашёлся один живой цветок, который так походил на того, кого она всегда ждала и любила. Любила не смотря ни на что. Любила, не обижаясь на вечные опоздания, не обращая внимания на смешные от глупости отговорки, и прощала всё, чего не прощала никому другому. Она была больна такой неизлечимой болезнью, как любовь. И это не было влюблённостью.

№4 Забывая печаль

Прошёл год, а казалось, что прошла целая вечность...

Снова в небе блуждали тёмные облака, потеряв ржавое солнце...

Но всё изменилось, прошло, улетело, да ведь и в правду время залечивает все раны!...

Вот уже больше не давит несчастье на грудь и не хочется плакать, лишь иногда со случайным запахом лаванды пробуждаются мгновения счастья, порождая на лице улыбку и одновременное сожаление о прошедшем, ни перед чем не останавливающемся времени... Времени счастья и вечной, но закончившейся, любви...

№5 Привычка грустить

Новый день начался с новых проблем...

Нужно было избавиться от старых, прошедших, воспоминаний, которые уже не так, но давили на душу своими корнями утраты.

Многое было не ясно для неё, но она точно знала, что уже не вернуть той радости, той любви.

Новые попытки жить жизнь с начала проваливались, проваливались с грохотом и, быстро утихая, становились непомерным грузом обиды.

Проходили ночи и дни, оставляли грусть в душе, как дождь оставляет на асфальте мокрые жирные, но не глубокие лужи.

№6 Но окно было открыто...

Вот и пролетели новогодние праздники. Хотя для неё уже нет праздников в её жизни — есть праздничные дни, в которые у неё совсем не праздничное настроение, впрочем, как и в другие дни...

Она уже привыкла быть одинокой и не желать ничего из того, чего у неё ещё не было...

Нет, конечно, грусть покидала её, когда к ней приходили друзья, или она встречала хороших знакомых на улице. Она была приветливой, шутила, рассказывала анекдоты, забывалась и в эти моменты выглядела самой счастливой на этой планете. Её лицо лучилось весёлостью, заставляя улыбаться всех вокруг...

Но окно было открыто...

№7 День воспоминаний

Из окна дуло красивым свежим ветром, который напоминал сладость свободы и тяжесть потери, своей лёгкостью...

Она сидела и пила чай. Перед её глазами возникали умопомрачительные разноцветно-струйные фонтаны, у которых она однажды с ним познакомилась.

Ей вспоминался запах воды этих фонтанов, совсем такой же, как и у воды в тех местах, где вода подолгу задерживалась какой-то невероятной силой зелёных водорослей; где квакали лягушки, и почти совсем не плескалась рыба...

Она вспомнила катания на лодках под мостами и оранжевый свет солнца, прошедший сквозь самый лёгкий на свете зонтик...

Она радовалась, вспоминая те улыбки того, а затем грустила, вспоминая, что это того улыбки...

С тех пор это окно открывается лишь один день в году, в день воспоминаний, радости и грусти...

№8 Они вместе, но одиноки...

— Осень. А ты любишь осень?

— Нет.

— Нет? Но почему?

— Грязь и слякоть...

— А как же деревья, листва...?

— Да, это красиво...

— Ну а зиму... Ты любишь зиму?

— Нет.

— Почему?

— Она такая холодная...

— И снег, и небо, и редкие облака ты тоже не любишь?

— Не очень...

— А в весну ты влюблён?

— ...

— Эти мелкие ручейки, надутые почки и первая яркая трава. Тёплые дни и холодные ночи... И лето ты тоже не любишь?

— Нет, не люблю...

— Но почему?

— Потому что я люблю тебя...

— ... Я тоже тебя люблю ...

Она открыла глаза и через мгновенье поняла, что это опять был сон...

На ночном подоконнике она увидела кружку, которую освещала дрожащая свеча... Они вместе, но одиноки...

№9 Кипящий чайник...

Тёмные волосы развиваются на ветру. И небо скользит по улыбке. Птицы, кричащие, выше. На шторы в доме давит утренний солнечный свет. Всё как всегда — обыденно и спокойно.

В отхожем месте никак недочитываемая книжонка и на полке, в зале, ещё четырнадцать таких же.

Наутро чашечка кофе и бутерброд с колбаской, а потом... потом работа, изматывающая и успокаивающая этим. Небольшие перерывы, покинутые чужими сплетнями, в одинокой кафешке через дорогу. Пустой от одиночества вечер. Редкие прогулки.

Крепкий сон, полный воспоминаний, и лёгкое пробуждение.

Любимые цветы и кружка. Пыльный компьютер, ночные снайперы и Enya. Близкие друзья и кипящий чайник — любимы.

Ослепительно-бледное солнце и редкие облака — красивая картина с подписью в правом нижнем углу.

Она живёт так же?...

№10 Нули смысла

Зачем счастья не бывает на свете?

Зачем на свете не бывает горя?

Зачем ночь льётся густой сметаной, побуждая курить, смеяться, плакать и спать?..

Зачем крылатые птицы в своих гнёздах?

Зачем реки и озёра зимой покрываются красивым мёртвым панцирем?

Зачем они встретили друг друга?

Зачем они расстались?

Зачем они не тосковали ночью?

Зачем ощущались губы на его губах, и руки на её плечах были такими тёплыми?

Зачем постель была такой уютной, и зубные щётки стояли вместе в одном стаканчике?

Зачем они смотрели вместе фильмы, и её каблуки цокали по осеннему асфальту?

Зачем он готовил самый вкусный, для неё, завтрак?

Зачем они любили друг друга?.......................

№11 О схупах

Белые маленькие человечки бегут сквозь стены, спотыкаются, падают, встают и снова бегут.

Лишь бы успеть, только бы не опоздать.

Бегут по заснеженным улицам, увиливают от огромных людей, прячась в невидимом облаке своей веры и своего неверия.

Оставляются сияющие, несмываемые следы, чтобы они обязательно вернулись назад, в далёкую страну Севера и вечного Холода, которая подарила им бессмертие.

Плачут, встречая прохожих с унылыми лицами, рыдают оттого, что могут помочь.

Сердце их сжимается от Умиления и вечной Печали, когда они видят летящих птиц.

Ах, если бы они умели летать, да так быстро, чтоб везде успевать, они выплакивали бы нашу печаль в белоснежные облака, самые чистые и святые во всём мире. Но они не умеют летать...

Белые маленькие человечки бегут, спотыкаются, падают, встают и снова бегут от своего догоняющего бессмертия.

№12 Сила северных схупов

Лишённые крыльев, северные схупы всё же добегали до, раненых печалью, людей.

Они помогали им освободится, и найти покой — вечный покой — всего на несколько ударов человеческих век.

Они выплакивали печаль. Поток схупских слёз влечёт за собой душу, и она, освобождая тело, летит в своё облако, такое просторное и светлое, облако, сплетённое из забытой печали и гнетущих чувств.

Она не успела посмотреть на голубое небо, на его фотографию, на чистые листы, которые ждали её на столе, на текущую из крана воду, на свои руки. Всё померкло, а затем, после, как ей казалось обморока, её не стало.

Прошёл день, и вот новый схуп бежит по заснеженным улицам, в толпе своих собратьев, увиливает, как и они, от огромных людей, прячется в невидимом облаке своей веры в то, что не увидит унылые лица прохожих, что не будет плакать сегодня, превращая печаль в дом для отпущенной души.

Через год вера во всё это покинет нового схупа, и ему уже не нужны будут крылья — великое влияние мёртвого Севера, сделало своё дело.

Сердце новых схупов так же будет сжиматься от Умиления и вечной Печали — вечной печали на один год...

№13 Истерично? Как-то нет...1

Истерично? Как-то нет... Да ещё это дурацкие слова... Кто ты? Аааа... Нет, я не умираю!!! Вы пришли не за мной!!! Он покарает вас, жалкие людишки!!! Я жив вечноооо даааауурка!! Страшно волка бояться?!!! Пустите, бросьте.. Ха-ха-ха-ха-ха... НЕЕЕЕТ!!! Не подходите ко мне, не подходите ко мне, не подходите ко мне... я уже старый, как болты... В небе солнце — где ты? оно пропало она ушла вода ушла утонула она зачем котёнок поёт как молоко поздней весной... Неет! Таких пауков не бывает, мысли у них мёртвые, красные мысли у них — нет красные!!!

P.S. Он не поверил, что её не стало...

P.P.S. Он так и не успел проститься...

Вечер (выдержка)

В подъезде пахло мочой ещё сильнее, так, что глаза хотели начать слезиться. Как приятно было выйти оттуда, пусть в метель и сугробы...

Утро

Да, сегодня день выдался насыщенный...

Не раннее пробуждение и звонок к чаю. Звонила та, которая никогда не была мне другом, но была самым близким мне человеком.

— Сегодня, наверное, будет снег... — сказала она.

— Хорошо бы, — я ответил. — хочется снега. А с чего ты взяла это?

— Ты же знаешь, эти мои предчувствия...

— Конечно. Я думаю, тебе стоит поверить.

— Ты сегодня расположен?

— Ой, не знаю. Дело в том, что у меня тоже предчувствие...

— Какое? — с замиранием голоса спросила она.

— Что сегодня выйдет напряжённый день.

— Так нас жалко...

— Да перестань, всё ж хорошо!

— Да, действительно, чего это я?

Мы попрощались, я положил трубку и начал допивать чай...

Я вышел из дома. На небе — ни облачка! Хорошо по-весеннему... Что это за предчувствие такое? — подумалось мне... Затем подумалось ещё раз, и ещё раз, и вот я стою на остановке и жду свою маршрутку.

В маршрутке люди были какими-то отрешёнными, задумчивыми, если не печальными... Все сидели и даже не шевелились. Лишь однажды женщина позвонила куда-то сообщить о своём опоздании. Я взглянул на часы и начал жалеть о том, что я не могу так же позвонить преподавателю. Она бы поняла, хотя мне кажется ей на всех на нас, по большому счёту, наплевать...

Вот я и приехал, перешёл дорогу, подошёл к институту, сигарета докурена — я захожу. Сдаю одежду, иду к аудитории... В какой у нас аудитории? — вертится у меня в голове. Что-то пугает меня в этом вопросе, думается мне... Но что, неужели это зловещее у нас? Да, аудитория, выбранная мною из множества всех аудиторий, возможных и невозможных, оказалась именно той! В коридоре пустынно. Пара уже началась! — опять эти обыденные мысли...

Пара закончилась. После того, как я еще раз удостоверился, что не все люди выполняют свои обещания, я оделся и вышел — поехал домой... Сделав шагов десять, я понял, что что-то изменилось... Пошёл снег! Мелкие многочисленные снежинки повиновались воле ветра, и устремлялись в разные стороны по направлению к земле под его ударами. Так, радующий снег и ничего больше...

День

— Так, что там у меня по плану? — очередной пустой вопрос задает мой Я...

— Книга! Тебе нужно купить книгу. Она тебя уже две недели ждёт! — он же отвечает...

Эту очередь в магазине, за несколько дней до женского дня, я не забуду, наверное, никогда! Я так думаю о любой длинной очереди, и не важно где эта очередь, и за чем каждый её член стоит в ней, — важно лишь, что эта очередь длинная и что стоять в ней ещё долго, хоть ты и приближаешься к заветной цели... Это приближение бывает так незаметно!... Я дожил до момента покупки. Став несколько тяжелее, моя папка дулась. Обиделась, видимо... — снова мысль.

Ну, теперь и домой можно ехать! — подумал я, довольный собой: книжка больше не будет ждать своего заказчика. И чего ждать, — я поехал...

На полдороги я вспомнил, что собирался заехать к знакомой на работу...

Её я увидел за работой, притом первый раз в жизни! Она разогнулась, услышав, что кто-то вошёл в кабинет. На её лице замерзло ничего не выражающее выражение. И лишь мгновение спустя она начала улыбаться...

Мы поехали домой, после моих двух и её одной чашки кофе, вафлей и почти двухчасового бесплатного для меня инэта...

— Что за фигня? — спросила она.

— Как фигня? Почему фигня? — опешил я.

— А разве не фигня?

— Я сам написал! Это типа японских хокку, произведения.

— Ну не знаю...

— Тогда не говори, раз не знаешь...

Ветер усиливался, а снега в воздухе становилось всё больше и больше...

Как я ненавижу эти стекляшки — мои очки! Как только заходишь с холода куда-нибудь, они тут же намереваются запотеть, чтобы мне ничего не было видно! Вредные такие создания... Вот и в едущей маршрутке на глазах восьми человек мне пришлось лезть во внутренний карман куртки за платочком, чтобы их протереть... Все восемь человек изучающее смотрели на меня, как будто у них не было своих дел. Интересно, неужели им всем это интересно?

Ну вот я и дома! Как же быстро летит время! На улице уже темнеет...

Вечер

— Я пойду схожу за тетрадью...

— Ты не долго?

— Нет, я просто схожу за тетрадью...

Как всё же незаметно на земле накапливался снег! И сугробы, сугробы уже такие массивные... Трудно идти там, где, теперь уже под сугробами, была тропинка, такая удобная и быстрая... Странно, по пути мне не приходило в голову ни одной стоящей мысли. Так: Куда иду?, Как идти?, Как тут глубоко!... Некая пустота в голове, она даже пугала немного...

Неужели дошёл? Казалось, я уже никогда не дойду! Оглядываясь, я вспоминал кадры Властелина колец, где Братству приспичило идти через Карадрас, точнее приспичило именно мне, а у них, почти, не было выбора...

В подъезде было не светло. На первом этаже у открытой двери стояла старушка, стояла так, как будто кого-то ждала. Вид конечно у неё был не ахти... Она выглядела, как будто пила, не просыхая, две недели подряд. А еще её эта засаленная шубка и грязные волосы... И этот запах... Моча! Кто-то нассал в подъезде! Она всем своим существом рождала во мне отвращение!...

— Спички есть? — спросила она.

— Нет... — и я стал подниматься выше.

Какая мерзкая старушка! Я жмурю глаза... Хорошо, что у меня нет спичек! Пусть не обижается, я же не знаю, зачем ей спички... Чего это я разволновался? Если ей нужны спички чтоб поковыряться в ушах, то у меня их нет, а если зажечь что-то, у меня есть зажигалка... Улыбка...

Я подошёл к двери, нажал на кнопку звонка, и она тут же открыла дверь, как будто ждала... Мы обменялись любезностями, я взял тетрадь, и мы попрощались.

Какие страсти! Старушка всё еще ждала некого доброго человека, который, порывшись в карманах, всё же найдет для неё коробок спичек...

— Спички есть? — спросила она, и её голос и интонация совсем не поменялись, как будто она не помнила, что про спички, которые я уже ненавидел, она меня уже спрашивала...

— А Вам зачем? — поинтересовался я. Вдруг ей действительно нужно почистить уши...

— Да мне плиту зажечь. Не поможешь?

— Ну пойдемте, зажгу... — наверное, у меня был вид провинившегося ребёнка, которого вели в угол.

Она пошла впереди, я за ней. А запах становился всё сильней, насыщенней. Разуваться надо? — хотел было я спросить, но как же она вовремя отворила дверь своей квартиры! Квартира была однокомнатной: маленький коридорчик, слева дверь в комнату, справа двери в ванну и туалет, прямо кухня. В комнате горел свет одной шестидесяти ваттной лампочки, свет горел и в туалете. Бесконечный бардак и горы грязных, противных, вонючих вещей. Я уже пожалел что зашёл, но пути назад уже не было! Она прошагала к кухне, остановилась на пороге и начала шарить рукой выключатель.

— Вот у меня унитаз бежит...

И я, не ожидая, наступил в лужу непонятной воды. Посмотрел на пол и наконец-то услышал её проблему. Слепил на лице беспристрастность и шагнул через порог кухни.

— А что, света нет? — спросил я.

— Ну, поищи там выключатель, — особенно отрешённо бросила она.

Выключатель я нашел сразу, но вот как не переключай: света всё не было и не было! Лампочка перегорела наверное... — какая своевременная мысль! Давай зажги ей плитку и выметайся отсюда по добру по здорову!

На кухне было всё также, как и в комнате, только вместо зловонных вещей там находились горы стеклянной посуды. В сумраке я увидел двух конфорочную плиту, всю загаженную... Пробравшись через стеклянный океан я подошел к плите. Поднес руку к кранику, взялся за него и тут же отпустил: он был в чем-то вязком и мокром. Меня потихоньку начинало тошнить. Как никак, я впечатлительный человек. Подумав секунды две, я решил, что нужно претвориться беспомощным перед этой плитой и свалить!

— Я не могу зажечь.

— Не можешь? А что такое?

— Я не знаю. Я не могу Вам помочь.

— Ну ладно тогда.

Я направился к выходу, да так быстро... Наверное, я просто помнил, что что-то вязкое и мокрое до сих пор храниться на указательном и большом пальцах левой руки.

Когда нечего сказать

Когда в воздухе раздаётся молчание?

Когда твое взрослое мироощущение, не обращая внимания на твою наивность, сталкивается с твоей неопытностью, вызывая растерянность иногда перед самым плёвым делом.

Когда нужно удирать! (Зачем говорить?!) Например, когда на тебя летит сумасшедший автомобиль, или когда тебя тошнит в людном месте. В общем, когда тебе жутко неловко или жутко мало времени.

Когда у тебя пустая голова с похмелья, то сказать тоже нечего...

Когда маленький ребёнок, прыгая по лужам, обрызгал тебя с ног до головы. И причём не важно, чей это ребёнок.

Некоторым людям нечего сказать, когда их необоснованно обвиняют в чём-то несусветном. Например, в измене или растрате семейного достояния. Я отношусь к таким людям. Другие поднимут склоку, начнут, испытывая горло, доказывать свою невиновность, а я просто повернусь и уйду. Уйду в какой-нибудь уютный уголок. Сяду туда, и буду думать: как же могли про меня такое подумать?!

Когда человек, сказав что-то, говорит вот, то думается, что ему тоже нечего сказать.

Когда человек думает о своих проблемах, бывает, что ему также нечего сказать.

Интересно — скажите вы — зачем я приводил эти примеры?. Я приводил их потому, что тогда — в тот снежный вечер, после незабываемого происшествия, — тоже было нечего сказать.

Вечер (продолжение)

Я зашагал, не видел, но точно знал, что снега прибавилось. Чёрт побери! Ни одной урны вокруг! Я достал перчатки вытер ими то, что покоилось на моих пальцах, и выкинул в снег.

У подъезда смеялись мужчины. Они находили что-то смешное в вопросе Когда ты уберёшь отсюда свою машину?. Смеялись как младенцы, со ступнями которых играет проворная взрослая рука. Может, это анекдот был? — подумалось мне.

Я достал сигарету, долго не мог прикурить, прикурил и стал совершать успокаивающие (или отвлекающие) затяжки.

Иногда я просто себя ненавижу! Но окружающие воспринимают это как самобичевание. Не понимают, что я ненавижу себя не просто так. Иногда я бываю чересчур легкомысленным. И это иногда бывает в самые неподходящие моменты. Впрочем, как и иногда, когда я бесконечно задумываюсь о чем-то, что совершенно не требует задумчивости. Некоторые знакомые, с которыми я общаюсь через инэт, говорят, что это пройдёт с возрастом. Я бы сильно этого хотел!..

Мои ноги рассекали океан снега, оставляя на его поверхности тропинки, которые становились всё длиннее и длиннее, постепенно высасывая силу из ног.

Я не сразу заметил, что снег перестал валить. Лишь иногда в свете фонарей проскальзывала группа одиноких снежинок и поглощалась белым океаном, делаясь его бесконечноэнным членом. А в это время тропинки продолжали удлиняться.

Я перешёл дорогу, думая о том, как же можно так жить этой бедной вонючей старушке?! Это не оскорбление, а констатация факта. Жалко, мне её жалко. Неужели она не хочет вырваться из этого ада, в котором она живет? Дело то не в бедности, а в том, как ты к ней относишься. Некоторым бабушкам, думалось мне, непристойно себя ощущать грязной и вонючей, живущей в беспорядке женщиной. И, отталкиваясь от осознания этой непристойности в их сознании, они не на секунду не допускали падения, пусть не с высот социальной лестницы, а с высоты восприятия собственного достоинства. В домах у таких бабушек всегда чисто, опрятно, уютно, да и запах там умиротворяющий. Сами они также приветливы и уютны в душе.

Нет, не могу забыть про эту старушку! Жалость так отвратительна бывает — скажут люди. Но я пишу об этой жалости не для того, чтобы показать на старушкино недостониство, а для того, чтобы рассказать о жалости, просто, чтоб эта жалость оставила надежду.

Ты дурак! Посмотри на себя со стороны! Ты гребёшь своими ногами бесполезную массу и думаешь про какую-то отвратительную старушку! Смешно просто! Всё-таки, разум жесток! Избавляясь от, как ему кажется, ненужных мыслей, он забывает о гуманности и доброте. Всё только для своего благополучия. Но если разобраться и посмотреть правде в глаза, то я бы навряд ли пошёл и помог этой старушке наладить её жизнь, оправдываясь тем, что у меня тоже жизнь не сказка.

А может быть, нужно просто дарить друг другу сказку? Пусть печальную, грустную, пусть весёлую, но всё же сказку... И, может быть, тогда сказка, а вернее сами акты её дарения, подарят нам ключ к чуду, которое ведёт за собой счастье?... Но как-никак сказка — это ложь...

...

— Делать его просто счастливым.

— А как? Что значит делать счастливым? Как это?

— Ну это же так просто...

— Сделать человека счастливым просто?

— Я думаю, да...

— Как?

— Счастье, мне кажется, детально и крошечно...

— Микро мир что ли там?

— ... достаточно просто подарить человеку цветы...

— Так...

— ... и когда он улыбнулся тебе... это и есть маленький, маленький, маленький кусочек...

— То есть, он счастлив или я счастлива!?

...

— Мне кажется, когда ты что-то делаешь, когда ты видишь в глазах человека ответную реакцию и понимаешь, что ему стало теплее... это обоюдно...

...2

Мысли о памяти или как стать памятью

Повалил снег. И снежинки опять бились о моё, но уже чересчур задумчивое, лицо. Проснись! — кричали они. — Тебе же, на самом деле, не одиноко! Ты просто сам себя в этом убеждаешь.... Сигарета дымится, а снежинки боятся налететь на разъярённый моей затяжкой кончик её. В душе стало так тоскливо и пусто. Захотелось плакать...

Мы никогда не гуляли под снегом, вспомнилось мне, под дождём. Не ощущали вместе и одновременно с ним ветра и тепла. И теперь я могу ответить лишь то, что мы чувствовали что-то общее, настолько абсолютное в нашем общем понимании, лишь однажды, когда мы чувствовали холод зимы. Нам всегда было весело, но как-то одиноко. В то время каждый день дарил что-то новое. Я не видел, как меняются люди, но я чувствовал как они уже поменялись, и так каждый день... А он был всего лишь путником, который подарил мне, сам не зная того, всё то мироощущение, которое меня иногда угнетает, но от которого я счастлив, то молчание, жестокое молчание, которое уже забылось, но оставило глубокую рану, боль которой уже не ощущается, а память об этой боли рождает воспоминание о паре влюблённости. Как всё-таки чертовски устроена жизнь! Вспомнишь о боли — вспоминаешь влюблённость, вспоминаешь влюблённость — вспоминаешь боль. Какой-то замкнутый круг... А был ли этот путник, был ли я, смеялись ли мы с ним, плакали ли? Темнота... и лишь снежинки кружатся в этой темноте.

Наверное, это соль... как в чьём-нибудь любимом блюде. Для всех её нужно по-разному: кому больше, кому меньше, а мне нужно её в самый раз — и так думает каждый, кто ест это блюдо.

Я не хочу, чтоб меня поняли не правильно. Темнота эта не гнетущая, просто, когда закрываю глаза, то она предстаёт передо мной во всём своём величии. Но достаточно лишь малого усилия и она превращается в образ. Бывает его даже нельзя уловить: он просто появился и исчезает. Интересно, а у других людей тоже темнота?

Мне вдруг захотелось упасть на снег и лежать, наблюдая, как небесная соль сделает из меня память. Эта память останется в виде фотографий, в виде моих стихов и дурацкого веселья, которое будут вспоминать родные и близкие — я совсем не представлял, как это будет выглядеть, да и не пытался представить, честно говоря. И не близкие тоже, наверное, будут вспоминать... — подумалось мне. Улыбка... Вот так всегда... моё самое страшное оружие — улыбнуться, и тогда самые зловещие мысли просто теряются и постепенно меркнут, оставляя в голове лишь непонятные образы, и опять темнота...

Мы никогда не были близки. Мы всегда жили одним днём, а следующий день, просто начинался как следующий день. Во всяком случае, я чувствовал это так... Да и друзьями мы никогда не были... Зачем только я пытаюсь внушить себе, что всё было хорошо?!

Звонит одна подруга другой:

— Ты знаешь, — говорит — мой муж купил мне такие дорогое серёжки, с бриллиантами.

— Замечательно!

— Еще на зиму шубку из норки.

— Замечательно!

— Сапоги, косметику.

— Замечательно!

— Ну почему ты постоянно говоришь замечательно?

— Я вот начала ходить за курсы этикета. Так вот, там нас учат, в частности, вместо не пизди говорить замечательно!...

Так вот, оглядываясь назад, я с чистым сердцем могу сказать: Все было замечательно!...

Тёмная комната

А снежинки всё летели...

Меня посетило волнующее состояние, толи души, толи тела, толи души и тела. Я почувствовал, что во мне не только темнота, но и пустота. Это как заходишь в тёмную комнату и обязательно натыкаешься на что-нибудь — на стул, на кресло... ну мало ли, на что угодно... В голове тоже самое, только натыкаешься не на обстановку, а на мысли. Странно конечно, ведь мысли думаешь ты... или же они там просто есть, ты на них натыкаешься и тебе волей-неволей приходится их думать?... Так вот, состояние это настолько непонятное. Я постараюсь его описать, но не уверен в своём опыте и умении на столько, чтобы достоверно знать, что я всё-таки передал его... да и возможно ли его передать?

Вернёмся к аналогии с тёмной комнатой. Заходишь в неё и, сколько не ходи по ней от стенки до стенки, ни на что не натыкаешься. Начинаешь шарить руками в воздухе, но в нем ничего нет, кроме воздуха, но его на самом деле тоже нет, впрочем как и стен... Так вот, это совсем не то состояние, а привёл я его здесь, чтобы вы поняли разницу ощущений. А теперь представьте. Заходишь в тёмную комнату. Зашёл. Закрыл дверь. Наткнулся пару раз на пару что-либо, а затем, ты не на что не натыкаешься, ты даже не можешь двигаться. Все предметы обступили тебя и даже воздух кажется самым страшным в мире желе... Точно, желе! Во мне было желе! Желе в темноте... или может быть тёмное желе... а, не суть важно!..

Мысли есть, я их чувствую, но нет их движения... ужасно странное состояние.

Чёрт! Чёртов сугроб! Чуть не упал же! Под сугробом была скрыта какая-то впадина, и моя нога провалилась в неё, но ненависть к этому сугробу прошла быстро, так же, как и появилась. Умилённая улыбка... Я начал любить этот сугроб — он подарил мне движения мыслей, и они начали отступать, или просто пробка из мыслей... ну, короче говоря, их движение возобновилось и новой пробки не предвиделось... Улыбка...

В одиночестве мне приходится говорить в слух

— Я приду домой и обязательно искупаюсь!

Да, искупаюсь, чтоб смыть с себя эти противные воспоминания

— А потом я начну писать конспект. И сделаю это очень хорошо!

Блин, а как же хочется спать!

Нет, не буду я писать конспект, я буду спать!

— Но нужно же хотя бы начать!..

Улыбка... Я похож на шизофреника! Нельзя мне одному оставаться! Улыбка...

— Какой же ты надоедливый снег!

— Я вот тут иду, а ты меня ругаешь своими ударами! Не стыдно тебе?

Дурак, какой же ты дурак! Уже и со снегом разговаривать стал...

Улыбка...

— Как я устал...

Скорей бы дойти и отдохнуть в тёплой ванне

А вдруг у меня где-нибудь жучок, и кто-то слышит то, что я сейчас болтаю. Скажет, что я урод какой-то.

— Сам ты урод! Мне плевать, что твоей надменной душонке захотелось влезть в жизнь маленького сумасшедшего мальчика!

Смешок и улыбка...

Как же глупо, наверное, я выглядел...

Ценность общения

Спокойно, но тревожно я осознаю, что я стал мало общаться с реальными людьми. Их мне заменяют собеседники в инэте. Есть такая замечательная служба ICQ, которая дарит приятное общение, новые знакомства по всему миру. Такое лёгкое общение!... Ты можешь постучаться человеку... Нет, не к человеку, а собеседнику. Вы спросите, в чем разница? А я отвечу так: собеседника можно воспринимать как случайную струйку в реке жизни, а человека нет. Собеседнику можно плюнуть в лицо, отвернуться и уйти, а человек этого не позволит. А проблема то в том, что не в каждом человеке, который становится собеседником, сохраняется этот человек. В инэте человек становится фотографией, строчками букв... ни запаха пота, ни дыхания не почувствовать! Порой хочется почувствовать хоть что-то, даже этот пресловутый в рекламной среде запах пота, на худой конец!

Лежат двое влюбленных в постели, утомленные первым бурным соитием.

— Милый, а ты помнишь, когда мы с тобой познакомились?

— Погоди... ща отдышусь и пойду хистори в аське посмотрю.

Так вот, я не хочу такого общения! Людям я вижусь странным, многие меня просто не понимают. Последнее время это стало особо надоедать. Я терплю два дня, после первого знакомства — списки, и если в общении ничего не меняется, я просто говорю, что собеседник мне не подходит (или меня не устраивает) и мы расходимся как в море корабли. Странно, но я даже не представляю, как расходятся в море корабли...

Раньше я так не мог, я дорожил столбиком имен на экране, именно столбиком, а не самими собеседниками, как ни цинично это звучит. А теперь многое изменилось. Теперь есть несколько собеседников, с которыми мне приятно и интересно общаться, я дорожу ими. Иногда к ним добавляется еще один собеседник, и я уже дорожу ими и еще одним. Кажется, неправильно сказал, чувство не разделяется... просто каждый становится мне дорог, и, от этого, дороги все вместе.

Я не могу до конца быть собой, когда общаюсь с человеком вживую. Дело не в том, что я чего-то стесняюсь, просто когда я встречаюсь с человеком, мне как-то удаётся настроится на его волну настроения, я, как мне кажется, чувствую его мысли. Но вот беда, каждый человек хочет казаться сильным до такой степени, что уже сам верит в эту силу, верит в то, что его мысли сейчас — это истина в последней инстанции. У него теперь нет проблем и всё в жизни хорошо, на лице улыбка и образ счастья в глазах. Но самое печально в этом — это то, что человек врёт сам себе... Случается так, что потом человек не выдерживает и просто начинает рыдать...

Я не знаю, как изменится твоё лицо, когда ты повернёшься ко мне спиной...3

Волей-неволей, пытаясь не разрушить идиллию, сам становишься немного счастливей и веселей. Говоришь на разные темы, переводя разговор в области, где нет подводных камней. И так люди обманывают себя и дуг друга изо дня в день, из года в год... А попытаешься открыть душу, так, увидев что ты сейчас слаб, обязательно найдётся тот, кто в неё... нагадит...

Да, конечно, может я встречался не с теми людьми, а может не те люди встречались мне на моём недолгом пути... Сложный вопрос, и бесполезный — потратишь всю жизнь, так и не найдя ответа...

А хочется чего-то чистого, светлого, простого и понятного. Хочется, чтоб был человек, который знает, что может прийти и банально выплакаться, которому можно выплакаться и мне. Доверия хочется и принятия... Но вот эта простота в общении для меня кажется самым сложным в этом мире.

В этом, наверное, и есть ценность общения — поиск и нахождение путей, которые воплощают твои самые заветные, чистые и искренние желания. Во всяком случае, для меня общение представляется именно так... ну или почти так...

Поэтому неприятные мне люди не задерживаются в моём контакт-листе. Я не претендую на звание святого, некоторым я тоже могу быть неприятен, в таком случае, если они ценят не число, а качество в их понимании, то уже меня в их контакт-листе скоро не будет.

Люди сами делают выбор. И лучше не думать, будешь ли ты жалеть о том, чего ты еще не сделал. Потому что, когда уйдёт время, ты точно будешь жалеть, о том, то не сделал, и что уже поздно что-либо менять...

Вечер (продолжение)

Закрыв за собой входную дверь, я стряхнул с себя снежинки, разулся, повесил куртку.

— Ты уже пришёл?

— Да...

— Что-то ты какой-то грустный? Что с тобой?

— Мам, тебе просто кажется, — я улыбнулся для правдивости.

Первым делом я пошёл в ванную и помыл руки. Затем немного перекусил и после полез купаться.

Когда я вышел из ванной я понял, что я самый счастливый человек на земле!... Голова была свежа, ни одной плохой мысли... Приятная расслабленность.

Я выпил чаю, как обычно после ванной или бани. Пожелал всем спокойной ночи и пошёл укладываться.

Заснул я как всегда очень быстро. И как будто через секунду наступило утро.

Я не хочу просить,

Я не хочу любить,

Я не хочу жалеть,

Я не хочу терпеть!...

Любовь уже иссякла. Я слишком долго ждал! Прости...

Твои слёзы здесь ни к чему... Пусто это.

Это не серьёзно!.. ( — а помнишь ли? — а что помнить то?)

Нет жестокости — это жизнь, наполненная нашими миражами, страхами или бесстрашием, всем тем, о чём мы говорим, о чём читаем, пишем, поём, о чём пьём, курим о чём, тратим (о чём?)...

— А Вы видели когда-нибудь звезду?

— Их слишком много, чтобы можно было бы заметить хоть одну...

— И что, экран, который светиться?

— Вы абсолютно правильно меня понимаете...

Бежать никуда не нужно, ибо бежать — маска; и, прежде всего, от себя самого. Не слишком ли опасно? Нет, ты просто привык, да и все привыкли... и я тоже... ВМЕСТЕ!.. Ты убегаешь, летишь в другой город, меняешь машину, забываешь людей, которых считал друзьями или даже любил... только один раз?.. А потом всё не начинается с начала — всё продолжается: просто маска убегает с тобой в другой город, она с тобой в твоей другой машине, она с тобой, когда другая попка или другие глаза. Она всегда с тобой — милая маска... И вот она снова отливает симпотностью из утреннего зеркала, но за спиной нет крыльев и ты уже ничего не замечаешь...

— Слушай, ты мне так напоминаешь одного человека, — с замешательством сказал он.

— Да? И кого же? Хотя нет, — остановил я его. — Давай ты не будешь меня ни с кем сравнивать и проводить параллели?

— Ок, не буду...

А потом молчание. Мы вышли на улицу, я подошёл к ларьку, он где-то затерялся. Слишком безлюдным это место мне показалось и тишина, которая просто долбит мой мозг... Я купил сигарет, открыл пачку, закурил, обернулся, смотря куда-то под ноги, а затем поднял глаза на него. Мгновение трепета и даже неглубокого шока. Он стоял и смотрел на меня, а с неба падали огромные хлопья снега. Казалось, я купил сигареты — прошло совсем немного времени — обернулся и попал совсем в другой мир, где были только мы и снег, мягкий, белый, пушистый, тающий, вымышленный или настоящий...

— Господи! Живи ты в своё удовольствие! Чего тебе от меня то нужно?!

— От тебя?.. — я задумался. — Я хочу твоей руки. Да. Взять тебя за руку. Сейчас. Я уже еду к тебе.

— Ты меня уже не найдёшь...

— Я буду вечно искать, ты слышишь?

Опять зеркало, опять не жестокость, опять забыл, опять смирился, опять не плакал, опять Louis Armstrong — When you're, опять утренний кофе в пустом доме на побережье высохшего моря моей мечты, где о берега бьётся только память.

— Зачем ты живёшь воспоминаниями? Они тебе ничего никогда не дадут!

— И ты мне никогда ничего не дашь, и никто мне никогда ничего не даст...

— Это глупость! Ты слишком умён, слишком правилен? Это всё собачья чушь!

— Мне с ней хорошо... И с тобой мне хорошо... И... я никак не могу понять что лучше, ты или моя память... И ты не помогаешь мне — ты предатель!

— Ты теперь опять один, понял? У тебя теперь опять нет выбора!

И ты опять стоишь и улыбаешься, волосы сонно растрёпаны или нет, молчание в подушку чтоб отстали. Шторы... и дождь... И небо... И птицы, которых почему-то нет...

— Ты знаешь?

— Я уже ничего не знаю.

— Ты же клялся, ты же божился своей непогрешимостью, своими прошлыми слезами, тем, что любил только однажды и безответно! Я знаю, что ты не любишь меня, я тебя понимаю, и принимаю... всего, без остатка, без задней мысли. Ты — данность, которая просто есть, в которой нет ничего плохого. Я и сейчас, как дурак верю тебе!

— Перестань, ты же знаешь, у меня каждый день новая правда о себе...

День летнего солнцестояния 2009 года мне посчастливилось встречать в Аркаиме. Двадцатого числа утром в субботу мы сели на автобус и двинулись навстречу приключениям. На плечах рюкзак, в руках гитара, в наушниках 5'nizza. Солнечный добрый спокойный день. Новое место...

До Аркаима автобусы не ходят. Можно выйти на трассе у посёлка Кондуровка, протопать около десяти километров и, наконец, придя, сесть. Но нам посчастливилось — нас забрали с трассы и с ветерком довезли.

Получилось так, что в нашей компании было четыре человека. В первый день, день адаптации всем было весело: радость нового места, чистого воздуха, костра, знакомства. Всё вокруг незнакомо, но иногда, в некоторых местах кажется, что ты тут был — очень интересное ощущение. С каждым часом народу становилось всё больше и больше. Выбор места кемпинга был осуществлён ещё в пятницу, до нас. Но выбор был продуман: нам было спокойно, уютно, и как-то по-семейному хорошо. Многие же были в самом лагере или вдоль речки — там всё было заставлено палатками и машинами — суета.

Днём мы гуляли по образовавшемуся массовому поселению, по горам, наши ноги обошли много-много разных мест. Вечером на ужин мы варили на костре походную гречневую кашу с тушенкой, пили Эрл Грей. В первый день всё быстро утихло, наверное, все хотели отдохнуть перед следующей бессонной ночью и решили уснуть пораньше. Вокруг было тихо, у лагеря горели фонари, ветер, который бушевал весь день, где-то к одиннадцати часам стих. Кстати, этот вредина ветер сорвал палатку, которую собирал я! Это была моя первая палатка в жизни, которую собирал я сам, но она была снесена ветром. И уже в сумерках, дождавшись практически отсутствия ветра мы обустроили себе гнёздышко во второй раз.

Как умные Маши, мы не хотели ложиться спать, залезли в палатку, и я тихо-о-онько играл на гитаре, тихо пел. А потом как-то резко захотелось спать. Мы запаковались в спальники.

Да-а-а! Давно я не был с ночёвкой за городом. Я долго не мог уснуть — мне казалось, что вокруг палатки кто-то ходит. Как водится, не обошлось и без страшной истории возле костра. Рассказывала Лена про гномиков с бубенцами, которые выкалывают «глазки» тем, кто не спит. Сейчас можно над этим посмеяться, а тогда было очень-очень страшно! С горем пополам я уснул, и так нежданно и плавно подкралось утро. Наша палатка проснулась первой, мы сходили за водой, разожгли костёр, разбудили наших спутников, напоили их горячим чаем. На самом деле перепад температур заметен только в походе, когда ты никуда не можешь убежать, забраться под тёплое одеяло, когда у тебя под рукой нет воды, вокруг степь, на небе нет солнца. Я немного не выспался, до обеда мы общались, кто-то приходил, кто-то уходил. Потом я ушёл спать...

Неподалёку текла речка, и я с радостью в ней купался. После холодной ночи вода в ней становилась почти ледяной. Хотя, если провести в ней немного времени, привыкаешь и получаешь свою большую ложку наслаждения.

В степи стоял самый длинный день в году. Люди не переставали приезжать. Где-то далеко виднелись домики деревни, до неё всё было заставлено машинами и палатками, люди жгли костры. Они были самые что ни на есть ординарные. Ничего особо неожиданного я не заметил. Всё как всегда, все люди — обычные люди. А может я просто не заметил?

А вот вечером мы прошли огромную кучу километров в поиске добродушных растаманов строго определённых имён, характеров, мыслей, образов. Но поиски закончились возвращением в лагерь, переодеванием в тёплую одежду. И вот, одевшись в тёплое мы стали готовыми встретить этот вечер. На самом деле я хотел остаться один. Я даже хотел после двенадцати пойти спать в палатку. Но не всё в жизни происходит так, как хочешь. Чаще происходит так, как надо.

Эта совсем недолгая ночь с громкими песнями и барабанами кришнаитов, необъятной толпой людей научила меня не торопиться. Научила меня спокойствию. Чувствовать, видеть, слышать более чётко и глубоко не прилагая никаких усилий. К трём часам кришнаиты покинули толпу, мирно спустились с Большой Шаманки и продолжали веселится в лагере в своём кришнаитском загадочном шатре. На центральной поляне люди пели Цоя, не попадая в ноты. Наши любимые, нами ожидаемые барабанщики так и не пришли на гору, наверное, им было лень. Зато позже далеко-далеко, по трясущимся по кольцеобразным орбитам огня, — это девушки устраивали фаер-шоу, — мы поняли, что когда искали, то просто прошли мимо и не заметили их.

Ветра почти не было. Всю долину заволокло дымом сотни костров. В костровой дымке виднелись многочисленные образы: кварталы города, ангар, машины и фонари, как будто мы смотрели на огромный киноэкран. Мы сидели на горе, укутавшись в тёплые спальники, рассказывали друг другу случаи из жизни. Ждали, когда взойдёт солнце. Сделавшее открытие нового этапа, солнце. Темноты как не бывало. Утренние сумерки были прохладными и густыми как сметана. Я забрался на гору повыше. Среди сидящих и стоящих людей, которые заполонили всю гору, я ждал, когда же солнце покажет свой пологий странно-красный изгиб из-за далёкого холма. И я его дождался. Запомнил.

Все начали спешно сонно подниматься, ставить свои руки под ничтожную теплоту утреннего солнца, а я побрёл по дороге вниз. Я получил то, что хотел — маленький видимый уголочек солнца. Самого долгожданного утреннего солнца в моей жизни. Мне было одиноко идти вниз. Навстречу мне поднимались немного опоздавшие. Но вниз я шёл один. И это был мой путь, мой до боли.

Всё утро я проспал. Наверное спали все, это же так естественно. А к обеду меня разбудили, пригласили к столу. На природе еда всегда вкуснее, вот и в этот раз правило не подвело. Опять чай, немного интересных споров.

К трём часам большая масса «паломников» уже покинула места своих остановок. Вокруг стало всё безумно спокойным. Даже ветер дул по-другому, более желанно, более открыто. Мы ещё раз сходили на реку. Собрались... В городе было около восьми, когда я ступил на асфальтовый пятачок у своего подъезда.

В свете непроницаемых небес светом освещено лицо, с обратной стороны — спина нагою темнотой. Лишь в памяти. Сейчас же, на запотевшем стекле капли сбегают с окна, за которым медленно кружат листья, замирающие как будто.

Как будто сейчас я вижу твои губы, чувствую неловкие поцелуи — венец лета, чувствую руки, объятия, которые офигительно теплы, как утренний солнечный зайчик, упавший на пятку, именно так я обнимал тебя, задерживающий мгновения.

Сейчас же, в пустой комнате я ощущаю нескончаемость каждой минуты, тонко тянущихся дней круговерть. И хоть мысли о тебе согревают, я знаю, завывания и метели будут напоминать мне о невозможности лета зимой.

И каждую осень наступает день: сердце сжимает невыносимая скука, замирание, трепет — укол в боку. Каждую осень с деревьев падает красно-желтая медленная листва.

Ах, как я хочу, чтобы на ночь мне читали книжки. Разные книжки: весёлые и грустные, серьёзные, и лёгкие.

Вот так я себе это представляю: моля голова на терпеливых коленях, ровное, почти непрерывное чтение. Спокойствие в душе, а от книги — заинтересованность, подаренная.

Кушать не охота. Дома порядок, тёплый плед. Ну может быть рюмочка коньяка, где-то на старом обшарпанном серванте. Хотя нет, у меня же обещание. У меня же обещание.

...(Герой) плывёт на лодке. Медленно порхают скрипучие вёсла. Солнце время от времени показывается из-за туч, заставляя его улыбку светится. Да, вот какое-то чуть помягче настроение. Почти неуловимое. Как движение штор за спиной. Такое лёгкое что ли.

Страница за страницей вместе. Вместе. Переживаем — вместе, обсуждаем — вместе, улыбаемся — вместе. Я не шевелю головой, чтобы не тревожить терпеливые колени. Каждый вечер. Представить невозможно, как это нежно и вечно!

Сегодня нужно прогуляться, купить у женщины в ларьке мороженное, зайти в кофейню, пока не знаю какую, выпить чего-нибудь не алкогольного — у меня же обещание. И не курить. Просто выпить чего нибудь, посидеть, и уйти. Может быть даже стоит сегодня почитать себе книжку. Какую-нибудь: весёлую или грустную, серьёзную, а может быть и лёгкую. Какую-нибудь. От безделья.

На выставку сходить? Лучше просто прогуляться. Если на выставку, непременно начну всем рассказывать, что ходил, что видел, что думал. А хочется не рассказывать, а чтобы рассказывали. Долго. Целый вечер. Как было интересно. Чтобы было интересно слушать, чтобы умиляться. Сидеть и улыбаться. Казаться будет, что читают книжку, интересную.

Что оставляет после себя осень? Да что она может оставить?! Пожухлые листы прожитого деревянно-вечного лета, которые собирают в чёрные полиэтиленовые пакеты, несусветных размеров. Собирают вместе с мусором, который каждый норовит выбросить и, конечно, не в силах донести до далёкой мусорки. Да, собственно, и почему нужно непременно до мусорки? Неужели вся прогулка по свежему воздуху должна обязательно кончаться у мусорки, продолжаться и снова кончаться, уже у следующей?

Не-е-ет, так не пойдёт. Свобода важнее, красивое небо важнее, рука в перчатке держит руку в варежке — это важнее. Да что там говорить, во стократ важнее!

А зима? Снега — кот наплакал. Ладно хоть морозно бывает, ладно ещё хоть ветер дует. А то что же: ни ветра, ни снега — разве ж это зима? Да. Зимы пошли не те. Раньше в снегу копали проходы, строили высоченные горки. Какими же высокими были те горки! Сейчас таких не встретишь! Разве что где-нибудь, но не у нас — точно. Хотя нет, нигде не встретишь. Это же были огромной высоты снежно-ледовые громадины! Вжжжжжжих! И снова: вжжжжжжих! По скользким самодельным ступенькам вверх и снова, и снова. Лица красные, красивые. Шапки ушанки и серые шарфы, перевязанные сзади.

И весна ни в какое сравнение. Нет ни садика, ни школы, ни института. День за днём пролетает, а от тебя вообще никому ничего не нужно. Вот бы так тогда... Да. Бегать по лужам, брызгаться, а вернее обрызгивать. Драться мешками со сменной обувью. И непременно, чтобы ботинки вылетали, и приходилось за ними бежать, запыхавшись.

Летние дни проходят быстро. Их много и они как вспышки. А вот раньше... Жучки и паучки, червячки и БА-БО-ЧКИ! Сачки, удочки, нехотение спать. Поездки верхом на Зорьке, лошади со звездой во лбу, с большими-большими копытами, глубокими-глубокими глазами. Страшные ангары, заброшенные, со странным, только им свойственным запахом. Гнёзда голубей, которые если узнают, что рядом был человек, никогда не вернутся, и птенчики погибнут. Да, это было неистовой верой, непререкаемым табу. Драки. Шорты и река, быстрая и холодная. А в ней гладкие-гладкие камни. Наши чумазые лица. Строить гримасы — казалось пустым занятием, ведь всё и так... на лицо.

А осень. Осень приходила всегда нежданно. Мы покидали наши тайные места. Их заливало дождём. Осенью мы залазили на самую высокую вышку, которая была в округе. Раньше на ней висели прожектора. Всё откручено. Несколько болтов висят в дырочках, ржавые. Поля кислыми красками лишь на секунду, потом всё тускло. Потом вечер. Пора уезжать, ведь наступила осень.

У меня сегодня наступила осень.

Так, наверное, не нужно было делать. Сжигать. И закапывать. Возможно, было можно только камни, в количестве тринадцати штук, но не невинное гжелевое существо, с грустными или ироническими (может быть) глазами. Игрушки из прошлого — это просто вещи, это даже совсем не игрушки, просто остывшие символы. Вся их никчёмность в холоде, в остывшем состоянии, которое тоже — оказалось — может жечь, как-то медленно и изнутри. Далеко запрятанные в тёмном высоком шкафу, во внутренней его темноте, они ещё сильнее, как охладевшие символы.

Мы договорились. Встретились. Я — с грязным целлофановым пакетом с непонятным рисунком — это не важно — каким-то размытым, как будто его пытались предварительно вымыть. Противный такой пакет. Не настоящий. А она — со своей машиной, точнее, со своим рулём, которым можно крутить вправо или влево, куда захочется тебе, а не ему. У меня всё не так: я стою и курю со своим странным пакетом с размытым рисунком. Пути назад нет.

Близился закат, но небо было совсем светлое. И вообще было светло. Осенью закат — неожидаем и резок. Выбрасываю сигарету. Я думал, что всё затеянное окажется таким же, резким хотя бы. И этого было бы достаточно.

Еда. Это не то, что просто питает тебя. Еда это то, что тебя задерживает. Она при этом не плоха, и не зло — наоборот. Во второй руке, свободной от пакета, я держал объёмную пластмассовую ёмкость с крышкой. На крышке было две вилки. Наверное, так было нужно: закопать и, радуясь поесть, чтобы отпустило, чтобы больше не тревожило. Это как поминки, наверное. Я хотел успокоиться. Забыть и запечатать порцией вкусной тушеной капусты с сосисками.

Вот она, граница города. Этот город не красив и граница у него некрасивая. Некрасивый родной город. Есть и другие города, мне там спокойно и хорошо. Спокойно. Покойно. Нет, нет! — прервался, — Ещё немного. Вот. Да. Налево.

Дорога оказалась пустынной — совсем то, что нужно. Всё идёт так, как хотелось. Именно так: пустынно и тайно. Остановились мы на обочине, никуда не стали съезжать с дороги. Было напряженно в воздухе, и я курил. Опять. Поэтому мы не стали искать съезд. Просто остановились на обочине. У меня ещё полсигареты. Нескладно.

Вокруг нас степь. Ветер обдувает напряженное лицо. Я решил докурить на улице, походить. Я запомнил, где это место, чёрт подери! Справа вдоль дороги в один ряд — стоят облетающие деревья. Дорога уходит в плавный поворот. Перед глазами табличка на слишком толстом столбике. 15-й километр. Дерьмо!. Я знаю, где это место. Нескладно. Наплевать.

Девушка, и миниатюрный топорик в багажнике. Это нужно для загородных поездок, чтобы в багажнике был топор, или такой вот миниатюрный топорик — удобно. То, для чего мы приехали сюда грядёт.

Шагаем по влажной вечерней земле, перешагиваем через желтую засохшую траву и наступаем, на осознанные влажные островки. Каждому — счёт, беспорядочный и ненужный, не осознанный, осознанна только мягкость влажной земли. Сколько их было?

— Давай мне топорик.

Корни высохшей травы переплетались между собой, обволакивая почву. Ещё раз. Ещё. Ещё. Рублю. Мои руки — тяжелоходная техника, бульдозер — дрожат. Неотвратимое что-то стоит за моей спиной, поглощая мои мысли. Дрожат. Напряженность. Я хочу быть один, и я не хочу быть один. Вокруг тихо, слышно только моё дыхание. Этого вполне достаточно — высшая точка интимности — моё дыхание. Я прощаюсь с тобой, мой символ, непонятный подарок, наблюдавший за мной сначала с полки над монитором, потом из-за закрытой дверцы шкафа. Отторгнутый ребёнок мечты. Не бойся, пусть твой страх уйдёт через мои руки, пусть они дрожат, ведь и так… Тринадцатый камень, который тоже тёмный, оказался на вершине мнимой пирамиды. Я не подумал, что пирамиды — это вечность, а ты, покоившийся уже на самом дне — сфинкс, с неразрешимыми загадками. Мне показалось, что это не выход, а моя животная дрожащая рука разжалась. На камни посыпалась влажная земля. И страх ушёл. Я втоптал его, утрамбовал в землю. А когда поднял глаза, солнце коснулось своим краем горизонта.

— Посмотри туда, — указал я на горизонт.

Она посмотрела.

— А теперь чуть выше. Гляди: солнце тащит небосвод за горизонт.

Снилось, что я лежу в психиатрической клинике, причём где-то за границей, в Европе. У меня там есть один сумасшедший друг, лица не видел (это хорошо). Я себя однако же сумасшедшим не ощущаю. Дни тянутся спокойно и без каких бы то ни было происшествий.

Как-то раз, моего друга навещают его мама и какая-то женщина. Из всего того, что я понял: мама живёт в её доме с ней вместе и снимает несколько комнат (или часть дома — это не важно) у этой женщины. А у неё — совсем с головой не в порядке: сидит себе напротив меня, глаза стеклянные, седая, и как будто русская такая барыня, не худая, в теле; взгляд безумный, глаза заволокло туманом и они стали стеклянными. (Не люблю видеть во сне лица людей).

Не знаю, мне кажется, что мы в другой комнате, не в нашей, где мы спим и читаем, где проводим своё личное время. Наверное, это комната для посетителей и для встреч с ними. Там стоит четыре кровати. Окно без занавесок. На улице пасмурно, в комнате от этого холодный свет и как-то уныло. Я смотрю на эту женщину, она сидит прямо напротив меня, на другой кровати. Друг с мамой общаются у окна, понимаю, что они любят друг друга, они нежны и улыбаются.

Какое-то время прошло. Мне как-то удалось поговорить с этой женщиной. Она рассказала, что у неё умер сын. Она не рассказывала, а рассказала — я сразу всё понял как-то. Ей было страшно жить в доме одной, потому что ей казалось, что сын приходит к ней. И я спорил с ней, она меня слушала, а потом, когда я закончил, ехидно посмотрела на меня и пошла к окну, к ним.

Наша жизнь в больнице — детские игры. День за днём. То мы пугаем медсестру из-за угла, но обрызгаем стены и зеркала в туалете (водой разумеется).

Но однажды что-то случается. Я не помню что. Мне кажется, это связано с той женщиной. И у меня начинается жуткая истерика. В комнату врывается сестра, почему-то пугается и бежит за врачами. Через некоторое время в комнате уже все, кто может обидеть. Я беру свои школьные тетради и сжимаю их в руках охапкой, боюсь, что их заберут. Я прав, они пытаются забрать их. Я начинаю рыдать: это же мои тетради, мои записи, — кричу я.

Они уговаривают меня отдать часть. На самом деле мне она не важна, я даже не помню, по какому там предмету, поэтому я так легко уговариваюсь и отдаю их. В руках остаются тетради по математике. Я замечаю, что среди тех, что держат они тоже есть парочка по математике, правда без обложки с какими-то детскими уравнениями с иксами, двойками и со знаками +, одна двойка в степени. Но они не важны, в них исписан только первый листок и я это знаю. Они не важны.

Передо мной садится врач в очках. Не знаю, как её зовут. Почему-то это важно. Она упрашивает меня, дать посмотреть ей мои тетради, те, которые у меня в руках остались. Я ей почему-то верю. Даю.

Она просматривает их, перелистывает страницы. Я вижу, как другие уже всё просмотрели и сидят общаются между собой. Я замечаю, что уже вечер, потому что в комнате включен свет, он желтый. Одна толстая медсестра сидит на моей кровати рядом со мной. Это у неё тетради с квадратными уравнениями. Ей нет никакого дела. Просмотрела. И общается, с другой в пёстром халате, которая сидит на стуле подле неё. Ту я не вижу, её заграждает эта. Я потом только узнаю про пёстрый халат, когда она уходит. Она седая.

Я снова поворачиваюсь к врачу. Сердце зашлось и я испытываю шок: она что-то пишет в моей тетради. Я прищуриваю глаза и пытаюсь разобрать, что же это там.

Она решает уравнение, которое уже решено. Оно с двумя переменными и нужно найти производную по игрэк. Её чёрная гелевая ручка оставляет на листе чёткие аккуратные цифры и знаки — они завораживающи. Мне кажется она проверяет меня, и я надменно улыбаюсь — я знаю, что там всё верно.

— Чтобы найти производную нужно... — она указывает на ею написанное.

Я обращаю внимание на подчёркнутое x = 0. Мне становится тепло. Смотрю на свой график этой функции. Это порабола.

— Нужно, что бы икс был равен любому числу, константе. Тогда в ответе получится выражение с икс. И мы сможем подставить любое число.

Она вздыхает и закрывает тетрадь.

Всё. Сон кончился.

Мы находимся в доме, на краю земли. Вокруг ничего нет. Только пустота. И льёт дождь. Не знаю, может погода здесь и меняется, во всяком случае обратного я не почувствовал.

Мы сидим уже битый час, кто-то моется в ванной. Чая нет и мы просто разговариваем. Напротив меня сидит старый мужчина. Я не знаю, кто это, но не боюсь его, и всё же не доверяюсь. Он просто незнакомец.

Со временем мы начинаем разговаривать про давнишние события. Он начинает задавать мне вопросы, ответы на которые я не знаю.

Какой король жил тогда-то?, Кого победили в такой-то войне?. Я каждый раз выходил под козырёк дома, на узкую террасу, вглядывался в бесконечное количество струй дождя, курил и пытался вспомнить то, чего не знал. Возвращался и размышлял над тем, как могло быть в той войне.

Я представлял себе картины, написанные художником, где были представлены кровавые битвы, белые лошади, счастливые победившие солдаты, которых почему-то изображали серьёзными; представлял фотографии, непременно чёрно-белые, и немного неконтрастные: солдаты стояли в ряд, на головах были цилиндрические твёрдые кепки с чёрными лакированными козырьками.

В комнате вокруг было не очень светло. Желтая лампа освещала всю комнату, она не могла осветить лишь редкий уголок. Уборной в доме не было, старик ушёл по коридору вправо, упёрся в стену и пропал. Я остался один, только в ванной был слышен плеск воды. Старик вернулся также загадочно, как и пропал. Посмотрев на моё изумлённое лицо, он сказал:

— Я мог пописать с террасы, но согласись, что за стеной получилось лучше.

Я не знал, что значило это лучше. Да мне было не очень важно знать. Просто этот факт засел у меня в голове, время от времени я вспоминал его.

Дождь за окном так и не прекращался. Небо было затянуто непроницаемым мраком, единственным источником света была желтая лампа, висевшая под самым потолком. Только сейчас я заметил, что в доме нет окон. Странно, что только сейчас. Хотя, если за окнами тьма, и дождь, который слышно и только изредка видно, важны ли окна?

Наш разговор со стариком продолжился. Я ходил по выцветшему ковру босиком, он был мягким и тёплым. Слушал его вопросы, представлял, представлял, представлял.

— Ты — двуличный, мальчик. — сказал старик.

— Вы меня не так поняли, Сэр. — сердце заколотилось у меня в груди.

Он сидел в зелёной кофте с капюшоном и пил воду из прозрачной пластиковой бутылки. Ему очень хотелось спросить: Почему?.

Я сидел за столом и застёгивал рубашку. Что заставляло раздеваться и выставлять себя на показ я не понимал, всё было глупо, я же предполагал, что ничего не получится.

А ещё этот сиамский котёнок, который ластится ко мне. Отстань, я знаю, что кошки меня любят!.

Солнечный свет озарял его лицо. Воды в бутылке было ещё предостаточно. Так, как он, наверное, за меня не волновался ещё никто и никогда. Но было что-то ещё, не только волнение. Мне показалось, что здесь ему тоже не особо нравится. Он сидел и пил воду, размышляя над этим. Он понимал, что время что-либо менять не пришло.

Я же сразу понял, куда попал. И отказаться от достаточно прибыльной работы было, на удивление, легко. Я смотрел на них, они были как коммунистическое собрание задротов, думали, что имеют своё мнение. Думали, что их сложно раскусить. Никакой сложности, и удовольствия тоже.

Мой отказ был воспринят, как нечто их разъединяющее: они встали с кресел, кто-то даже вышел в другую комнату. В комнате, если это можно назвать комнатой, стало тихо и спокойно. Только сейчас я понял, что на мне нет рубашки. Меня это не сильно удивило, просто показалось странным.

Поиски рубашки были короткими — она висела на двери в комнату, куда ушел тот высокий брюнет, самый нелепый. А незнакомца в зелёном нигде не было. С самого начала он куда-то пропал.

Я искал его взглядом, не звал — нельзя было звать его, они не осведомлены, что мы знакомы. Что произошло, когда он вышел из-за угла? Сказать, что сердце заколотилось — ничего не сказать. Всё стало по-другому — мысли стали пластичнее, раздражение — минимальным, волнение от того, что я его подвёл, а точнее, как бы отказался от его помощи — усилились стократно.

Мы вернулись с ним уже в пустую комнату. Я сел на стул, я хотел что-то сказать. Но слов не находилось. Он тоже молчал. Ну а дальше — рубашка, кошка, табурет, на котором я сидел, солнечный свет и практически полная пластиковая, кристально прозрачная бутылка кристально прозрачной воды и руки, которые её держат.

Пару раз в своей жизни я был в том доме. Не помню, сколько мне было лет. В старых районах дома выглядят как на снимках, цветами сепии заставляют запоминать каждую трещинку и каждый оттенок. И только высокие деревья с зелёными необъятными кронами, не менее зелёная трава, серый асфальт, выкрашенные кем-то известью рассыпающиеся бордюры, брошенные пятнами колодезные люки, — только они придавали осознанную цветность. Неба не хотелось — глаз устал от неба. В других местах, привычных и тусклых, небо — единственное, что приковывает взгляд, притягивает его, как магнит, и не отпускает.

Внушительные окна, рамы со стёклами, которые изгибают каждую линию внешнего мира. Я никогда не проводил в таких домах ночь, соответственно не видел снов. Зато днём, когда я там был, сквозь окна бил солнечный свет. Я ходил по освещённым тёплым от солнечного света пятнам ковра, заглядывал в сервант. Аккуратно расставленные кружки, блюдца. Так же было дома у моей бабушки. Высокие потолки, багеты, непримечательная люстра. Мы приехали сюда не на долго, у родителей были здесь какие-то дела. Я оказался здесь случайно, заодно, можно сказать. Но сейчас в комнате я был один.

В соседней маленькой комнатушке было ещё светлее. Здесь солнце билось в рамы и стёкла, а там окно было распахнуто. Шторы шевелились от дуновения лёгкого ветерка. У окна стоял маленький стульчик. На таком стульчике нельзя представить сидящим взрослого, ведь ему было бы не удобно. С затаённым дыханием, с глазами первооткрывателя я перешагнул порог комнаты и стал рассматривать стул.

Квадратный стульчик стоял прямо у стены. Он был серьёзен и твёрд. Мне кажется, для него нельзя было придумать мягкую сидушку, сочетающуюся с его высотой и формой. Лёгкие угловатые ножки, как шляпа — поверхность. Этот стульчик сошёл бы в качестве столика на каком-нибудь банкете маленьких человечков. Я расставил воображаемые стульчики с высокими спинками, представил белую скатерть, миниатюрные тарелочки, ложечки и вилочки. Тем временем за окном зачирикали птицы.

Со стула было легко залезть на подоконник, широкий и белый. Удивлениям не было предела: за окном раскинулся обычный огород, с грядками и дорожками, кустами и деревьями, а прямо у стены — совершенно такой же стул. Но он казался старше, наверное для него была улица, а для того — комната. На улице лили дожди, светило солнце, он сох, потом встречал первый снег, зимовал. Он стал частью природы, безвозрастным, принятым без каких-либо обещаний. Вот только его искусственная сущность не выдерживала и постепенно сдавалась, он серел, начинал скрипеть и шататься из стороны в сторону. Не могу понять, что же ему не позволяло рассыпаться в пыль и стать всецело свободным от мыслей?

Два взрослых парня перекапывали огромный кусок ещё не занятой почвы. В солнечном свете был виден каждый мускул их обнаженных спин. На головах повязанная светлая ткань, почти белая. Похожие на армейские штаны и кроссовки, утратившие какой-либо цвет. Они были полностью заняты своей работой, земля почти не отпускала их взгляд, они посмотрели на меня: сначала один, потом второй, через несколько минут. В их взглядах не было ничего, ни хорошего, ни плохого. Это всё земля.

Я сидел на подоконнике. Спина упёрлась в оконный проём. Сейчас, я бы там тоже посидел, может, даже покурил бы. В тот день было не жарко, и если бы за окном были бирюзовые воды какого-нибудь моря, под таким солнцем, с таким ветром, запахами, можно было бы сидеть целую вечность. Два Аполлона крутили бы педали белого катамарана с синими полосками. Море скользило бы под ними. Глаза мои закрылись бы, и я уснул.

Ты должен знать, что ты готов! Я понял, что вы готовы, раз вы тоже пришли.

Если вы, детишки мои, в скверном настроении, готовы кого-нибудь придушить, расплющить, изничтожить, — и, новое слово в моём лексиконе — покарать. — Покарать1, то не торопитесь делать этого. Ведь вы можете рассмотреть эту ситуацию, простую, а ещё до-невозможную, в совершенно другом ключе.

Что, в сущности, означает насилие над человеком, который стои́т с тобой рядом? А над человеком, который от тебя далеко, который без заряженной (или, какое-то другое слово — специалисты ответят на этот вопрос. Это, сродни примеру к.н.2 выход в маршрутке — запасной, или запасный.) боеголовки, с ядерной ли начинкой, или не совсем ядерной3, а пользуется только лишь некой сверхъестественной способностью к чему-либо, а может быть и несколькими чего-либов; иначе бы это воздействие, используя радары, радары на миноносцах, радары на вертолётах4, им стало легко-вычислимым направление движения5 ракеты, её скорость, дабы рассекретить для себя6 сущность греха. Но сущность греха кроется, а не лежит на виду в гамаке на берегу бирюзового цвета моря, она не теребит перед твоими невидящими итак глазами бокал со льдом, чтобы ты слышал, или бокал с каким-то ярко-выглядящим коктейлем, — грех скрывает себя даже, когда ваши глаза слепы. Это его самое коварное его умение, детишки. Грех страхует себя.

Нет, мы должны поверить в магию, во что-то сверхъестественное7, чтобы попытаться абстрагироваться от назойливых мыслей о ракетах, которые не летают в космос, а являются оружием смерти по чей-либо воли, например; от сотовых телефонов, аудио систем, плееров, крано́в с горячей и холодной водой, и кра́нов, которые поднимают плиты на стройке, а самое главное, детишки, — нужно абстрагироваться от ворон — в любом их состоянии8. Дай бог, это нам поможет в постижении сущности греха!

Теперь, когда мы находимся в пространстве совершенно пустом9, не вы, а что-то нематериальное, чего не измеришь и не увидишь в этом пространстве (хотя — кто бы мог увидеть, если никого нет?), показывает вам, указательным — перстом, на чудо из чудес, на тайну и сущность греха. Что-то10 понимает в том, что абсолютно пустое показывает тебе — это дзен11 — ответ на самый твой главный вопрос, который после первого абзаца стал таковым (если кто не прочувствовал, то повторюсь: — Самым главным.). И ты поражаешься чуду. Ну хорошо, немного Бродского.

Хорошо, если вы сможете абстрагироваться сейчас и от стиха тоже, иначе вы ничего не поймёте. Итак, пустота даёт тебе знать, о том, что как будто две параллельные плоскости, абсолютно белого и абсолютно чёрного цветов, являются по своей природе святостью и грешностью. Вы не можете спорить и пререкаться, вас же нет12. Грех — это что-то плохое, или плохим станет через некоторое время, если конечно стала известной какая-либо причиной станови́тся плохой. Грех подстерегает нас. И он скрывается, не показывается — Каин. Но он есть, и мы знаем об этом.

— Грех есть, — сказал Адам, откусивший плод од дерева всего (познания).

И теперь мы каждый год, месяц, день, стараемся не исполнить грех, отказываясь от него. Но хитрость плохого, заставить тебя отталкивать его. Тебе перестанет быть нужным свет белой пластины, вся твоя воля будет тратиться на отпихивание греха. Висящий меж пластинами, твоя голова будет направлена вверх, к свету, а ногами ты будет отталкивать от себя грех. Спасибо Еве и Адаму. Зная к чему может привести прелюбодеяние, мы считаем его грехом, потому что мы знаем13. Одежда, сокрытие прекрасных форм наготы, таблетки, помада, тушь, фиговые, никем не используемые в обиходе уже листки — это всё для того, чтобы спрятаться от греха. Подумайте, детишки, неспроста вам советую. Подводя итог абзацу, что конечно смешно немного, мы наконец-то можем-таки его под(?)итожить: знать о грехе, лишь отталкиваться, отбрыкиваться от него. Иными словами, есть цель: не допустить.

Со святостью дела обстоят легче, и даже на очень много: святости цель — святость. Можно сравнить это с самосущностью. Постигать святость — быть святостью, постигать дзен — быть дзеном. Цель замкнулась на цель. Теперь нет греха, ты о нём не знаешь, мальчик в светлой футболке, и вы тоже о нём не знаете — хоть и слушаете внимательно. Ну вот представьте, а? И становясь святостью, становясь ею проникнут, ты уже становишься святостью.

Не достигнув абсолютно белого, ты стал белым. Сходство есть. Чёрного достичь тоже нельзя, зная о грехе — отпинываться изволите, испугаетесь! А теперь, если я вам открою тайну, которая открылась мне сейчас, как провидение: между пластинами нет ничего. И мы в ничто находимся между пластинами. Какое же здесь противоречие? Если не достигнуть пластин, можно ли верить, что они есть? Дальнейшее ваше восприятие зависит от вашего согласия или несогласия в ответе14.

— Конечно же, можно, кто бы запрещал.

Сущность греха.

Это снова маленькая вставка Бродского15. Теперь вам, мои юные читатели, должна стать понятна сущность греха. Я в этом просто уверен.

Моя бабушка волей судьбы не стала образованной девушкой.

Что говорить, хоть моя бабушка и не умела писать и читать, была она личностью разносторонней, поддерживала беседу, любила всех людей, многое всем прощала. Бабушка была мусульманкой, и вся наша семья — тоже. Но на Пасху она красила яйца и стряпала, угощала соседей. В свои национальные праздники, приглашала соседей домой. И все её очень любили.

Однако был один момент, который я помню. Как-то раз, я сказал «господи», бабушка серьёзно посмотрела на меня и сказала, что так говорят только русские.

Да, особенно как-то я люблю смотреть в окна. Ночь для меня — пора прогулок, на улицах почти нет машин, воздух прохладен, и даже немного вязок. Цок-цок, цокают где-то вдалеке туфельки полной женщины, а на встречу, бывает, парень идёт как струна, го́рдится что-ли, кто его разберёт! Особли́во парни так топчут ночную дорожную пыль, горделиво и спеша куда-то, тушат тишину случайным шорохом кроссовок: шорк! и опять тишина.

Ночная, она то и есть, видимо, самая честная и правдивая, тишина то. Редкие кусты пусты. Обычно же, полны они всякой живности беспризорной. То кошка прошмыгнёт черная, а то и белая, а то и всякая, как по бокам размазанная белилами, али сажею. Ночная тишина, она ведь не простая, она ведь ещё и тёмная. Ночью, как водится, солнце прячется за горизонт. Небо к вечеру розовеет, что зарёй в народе кли́чется. А уж позже то и совсем темно становится. Звезды горят, луна иль же месяц дорогу светит. Идёшь, о камни спотыкаешься, тишину тушишь. И всё бы так, да вот в качестве спасения нам фонари вдоль дорог понаставили. Светят своим жёлтым светом и хоть бы хны им! Всю ночь светят, не устают. И только под утро, когда солнышко то небо в розовое красит, гаснут они как свечи, только и есть одно отличие — без дыма гаснут. А всё кажется, что так же, как и свечка порой, с грустью. Медленно остывая, гаснет фонарь. И не жалко его потом становится, солнце вот-вот уже взойдёт, и день начнётся. И кончится вся ценность ночной тишины, вся ценность ночных окон.

Вот так идёшь и думаешь, утро представляешь. К утру, водится, прохладнее, чем вечером. И даже свежее. Ветер ночной всю сажь машинную с города сдул, а взамен воздух чистый с полей накачал. Идёшь, дышишь, как в пузыре чистого воздуха — красота! А сегодня ещё и небо радует. Хоть звёзд не видать — заволокло всё непроглядно, да взамен дождик посланцем на землю каплет. Кап-кап, по маленьким лужицам, кап-кап. Идёшь и хлюпаешь, дождику вторя, и каждым шагом то глубину лужиц и прознаёшь. Дождь ночной, гулять не позволяет, сиди себе дома, али спи-лежи, делами занимайся, коль не спиться. Ну а моросящий, так и тянет тебя на улицу, так и манит. Зонтика не надо — иди себе хоть два часа, не промокнешь. Одежда, её то он намочит, но ничего, не до нитки же промок, иди себе и иди, окнами любуйся.

Вот и окна глаз радуют, переливами радужными. Это как смотреть. Нет такого, чтобы одно окно, и разными цветами глаз радовало. Желтый, зеленоватый, синевой отдающий перелив, бордо — всякие оттенки бывают, всех то и не перечислишь. Идёшь, как в галерее, нарадоваться на красоту не можешь, глаз петляет, бегает по домам девятиэтажным, цепляется за цветные пятна. И как-то радостно от этого. Кажется сразу, что не темно вокруг, не серо, не скучно. Какой скучно? Вон глянь, голову подними, да зенки то раскрой, внимания даже не надобно, пятна так и сами на рожон лезут. Слизывай меня, сцеживай, — шепчут мелькая. — Слизывай!, — не унимаются.

Да, так оно и приходится глазу бегать вдоль и поперёк. Где окно интересное, цветное, где тусклое, мелькающее — монитор компьютерный али телевизор, понять трудно — а где и совсем, непроглядная страшная тьма. Ночь вокруг, люди спят, и когда так думаешь, то конечно не страшно, что нет в окне света. А если не спят, а если нет никого в этих тысячах окон, опустели если они? Вот тогда и тревожно становится. Идёшь побыстрее, да надежду в сердечке своём теплишь, маленьком.

Гирлянды эти, наполовину перегоревшие, не такие простые, как кажется. Не сцеплены нитями проводов, не мелькают, вторя друг другу, а всё гаснут одни, и, нежданно, независимо от них, вспыхивают другие. Всё несвязно, без гармонии, зато интереснее и никогда, никогда ничего не повторяется.

А это вот окно любимое. Оно никогда не гаснет, всегда озаряет ночь своим светом, хоть и тусклым. Мелькают цвета, двигается тень по потолку. Сидит кто-то на стуле и смотрит чего-то, читает, слушает. Постою, как водится у окошка, и дальше пойду. Негоже так город бросать. Скоро, совсем скоро уже — утро, фонари без дыму погаснут. Нужно бежать, зажигать и тушить гирлянды. Ведь только мне ведомо, как разобраться в этих современных, беспроводных красавицах.

...

...

...

Не мог он перестать икать.

— На труда, на трамвайной, — кто-нибудь есть?

— Да, — ответила полная девушка с белыми ногами.

Смешок поразил его мысли. Он сидит и улыбается: Манда́ — крутится у него в голове. Нет, это конечно не насмешка, не издёвка. Он может даже сам переживает, что такие мысли, вдруг, залезли, — и маячат голосом, внутренним. Но остановить мышечную улыбку ему не под силу. Сияющий человек едет в маршрутке оранжевого цвета, — вспомнил анекдот про черепаху.

...

...

Почему-то другие улыбаются, когда он икает. Может его улыбка заразна? А может быть ики, сами по себе, смешно звучат? Отчего эта икота? От сбившегося дыхания? Или всё-таки кто-то вспоминает?

Утро началось с остатков сна, он долго лежал, не вставал. Лучи солнца пробивались через покачивающиеся неслышно лёгкие шторы, огревали кожу маленькими участками, облизывали и пропадали. Он никак не мог припомнить ничего, что было в тот далёкий день. Ничего существенного. Одни и те же кадры всплывали, но они были скудны и непродолжительны.

Лавочка. Вот и всё. А нет, ещё шарлотка, такой тортик с яблоками из сада родителей, неких виртуальных существ. В тот вечер она была слишком сладкой — он, видимо, бу́хнул не глядя, уйму сахара. Пиво отменили. Пили чай.

...

Да что же это? Отчего си́лится вспомнить он эти далёкие мгновения? Снилось, что ли, чего?

На ул. Труда маршрутка повернула налево. Стала ехать быстрее. Он подумал, почему-то, непонятно отчего, что слова не нужно сдерживать. Остановка. Хлопнула дверь. Воздух, — он вдохнул носом. «Воздух» — вслух констатировал факт. Хлеб. Х-леп.. Га-зи-роф-ка. Кеп-ка. Не-кра-си-вы-й-па-ре-нь. Тихо как-то стесняясь шёл он, и говорил так же.

Икота прошла, забылась спокойно, не новостно́, не сенсационно — тихо. Тихий солнечный день.

Мир и вправду, как картонные декорации, которые перестают быть, в сущности миром. Тогда наступает отречение. Мы строим себе дом, сеем зелёную газонную траву, ограждаемся белым забором, на террасе встречаем закат под лёгкий ветерок, потом кутаемся клетчатым пледом, мягким-до-невозможности, можно даже уснуть.

Забор нужно красить время от времени, когда под натиском, ветра, солнца и дождей он уже стал не бел, сер может быть; газон — постричь, окна помыть, плед встряхнуть, и чай заварить.

Ну а если грустить, то ничего делать не нужно. Спать под пыльным пледом на кресле качалке, ногой — болтать, как маятником. Наблюдать старение трав, цветоизменение белых досок на фоне непостоянства цвета неба. Чай — не пить, хотеть может быть пить чай, но не пить, чтобы не тревожить мира, который как оказалось живёт своей жизнью.

Можно было бы кого-то найти, он бы заваривал чай. Красил бы забор. Показывал на созвездия указательным пальцем. Можно было бы даже вставать, дышать в полную грудь. Вернёшься — и плед без пыли, глаз радуется зелени, горячий чай.

— Где ты?

— Я сейчас. Нужно посуду помыть.

— Где ты?

— Война.

— Где ты?

— Смерть.

— Где ты?

— Здесь.

— Где ты?

...

— Где ты?

— Где ты?!

Вот теперь всё на виду, картон больше не нужен. Должно быть что-то более значимое, более непоколебимое, как гора, скальные склоны которой на протяжении жизни — неизменны. Или Бог. Который не поддаётся измерениям, изменениям — возможно, но не измерить, не осознать.

— Тебе я говорю, или с Тобой?

Вот и выворачиваешь душу себе, грусть — это не болезнь, способ существования. Когда никто уже не может ответить ни на какие твои вопросы. Когда вопросов становится всё больше и за ними не уследить. Снежный ком, который не остановить. Одни и те же, но всегда в полутонах, в коих кроется может быть суть. Их нельзя выкинуть.

Хаос — корни грусти, которая переродилась из борьбы. Из сияния надежд. Когда моложе был — и ничего не знал, и мог говорить часами, не обращая внимания на слова. Мысли лились прозрачным ручьём. Взгляд был резок, фразы — грубы. Губы в улыбке: мир — это я.

Мир — это мир.

Как не возможно на вкус определить количество примесей в воде, так и я не могу отловить в своей голове всех змей. Но их постоянное тихое в темноте — не скажу шуршание — привычное поведение, рождающие присущие им звуки, собственно и обозначает их нежданное, хотя, возможно, постоянное присутствие.

Изживать змей, скользких и приятно прохладных, безучастных якобы гадов — дело простое, но мало результативное. А те ли, а стоящие ли? — попытки увенчаны результативным спокойствием. Пять-рука крепко сжала пойманные ленты страшных, порою даже ужасающих мыслей. Но нет, препарирования не будет, душевный микроскоп сподручней, но от своего аналога-от-разума в тяжести не далеко упал. Всё ближе и ближе сжатые в охапку, извивающиеся, ближе к палящему, сжигающему дневному свету — днём выкинуть их из головы, по сути — уничтожить, кажется лёгким решением. Днём заботит дневное, суетное, связанное с работой, знакомыми, друзьями... Своих змей уничтожают до встречи, чтобы случайно какая не выползла из под поднятого поросшего мхом камня, чтобы не блеснула в отдалении, удивив собеседника, и испугав самого себя. Вот и не видно змей, кто из — яйца уже в норку отложил, притаился, кажется несущественным, или даже умершим.

А ночи наступают не тогда, когда заходит солнце, и даже не тогда, когда ложишься спать. А когда? Ну, вот когда внутренняя тьма, естественный бульон, ничем не освящён, когда и можно-то вылезать из под своих солнце-убежищ, и производить звуки, и шорохи, виться в темноте — змеям. Такая, мне более всех страшная темнота, она не оставляет выбора: приходится отодвигать тяжелые и поросшие паутиной двери шкафа, скрипеть, не хотеть, хотя и желать разобраться-избавиться, но не хотеть, лениться-шевелиться, надеясь, что всё так-то в норме: и эти милые, тешущие змейки, это ещё совсем не такие уж динозавры, которые есть у кое-кого — странные догадки о муках другого, чужого, закрытого на все замки ночного поля, что по соседству, за одним столом, ест завтрак. А с виду так посмотришь: нет, милая и чистая полянка. И радуешься, жуёшь и любуешься.

Микроскоп питается, работая, и отбирает все мыслимые силы организма. Когда он включён: и сон — не сон, и еда — не еда. Всё: душа страдает, капа́ет, мучается. Разум — сопоставляет, насколько может, путается. Ты — просыпаешься, хоть и не спал. Думаешь: Какого чёрта!. Вспоминаешь, успокаиваешься, и опять подносишь краснеющий, не выспавшийся глаз к окуляру. И вроде бы снова спишь.

Так приходит утро... Новая пять змей отправляется на сонный выкидыш, неосознанное извержение во время чистки зубов. Совместный завтрак опять умиляет, змеи побеждены. И это не триумф, это некий повседневный опыт борьбы, который каждый в себе несёт, закуривая морозным утром на улице, или не закуривая вовсе, или вовсе не куря. (Куря?)

Сегодня было две змеи: самолюбие, и злорадство. Очень страшные и стыдные для меня — так микроскоп показывает. А ничего, к одному привыкли, о другом даже не догадываются. Я — константа для человеков. Кипящее говно — тоже своего рода змея, которая, после многих прожитых дней побеждается мною с самого утра, когда я ещё не проснулся, но я уверен, оно есть, где-то глубоко, под самым незаметным камешком. Неистребимо. Часть меня, и тоже — константа.

Хорошо, что моё злорадство портит сон только мне. Я могу помучится, это вообще — за благо в разумных пределах. Но вот это, автоматически поднятая стена, как будто моего безучастия — это не змея, но всё равно также умело портит мои тёмные закоулки, овраги, холмы, бездны, высоты, сны и мечты. И, возможно, портит ещё сильнее, почище всех змей вместе взятых, портит.

Помолиться бы, и прощения попросить. Поймут ли? Пальцем у виска не покрутят?

Старое здание на пересечении широких и довольно старых уже улиц, за свою долгую жизнь сменило много предназначений: когда-то здесь была булочная — большой хлебный мир, в котором витал невыветриваемый запах, потом был клуб, потом гастрономия, а совсем недавно здание обволокли зелёные сети в мелкую непроглядную клетку, и вот теперь это кинотеатр.

Хоть и представляю себе кинотеатр немного по-другому: гардероб — похожая на барную, стойка, за которой ходят пожилые женщины-гардеробщицы, переступая с ноги на ногу, тихие, вежливые, и безразличные, касса, где продают билеты — окошко, за которым не видно лица, кофетерий с напитками и с чем-нибудь жевательным, высокие массивные двери, некие шторки, не пускающие в сеансную темноту света извне, большой и белый экран, мягкие кресла, плавно гаснущий свет, плавно зажигающийся, — но даже, когда этого всего нет, место, в которое попадаешь, почему-то интуитивно можно назвать кинотеатром: здесь витает некий дух задумчивости и тишины, полумрак, спокойствие, смотришь: над головой играет свет, слушаешь: картинка движется, играет музыка как бы повторяя мерцание, или слышится диалог. И вот замечаешь местами впереди себя: у сидящих откидываются головы, все они сидят в темных очках, они как-будто пришли сюда смотреть только в потолок, сидеть в темноте и сквозь почти чёрные стёкла — вверх, мирные неподвижные люди.

Этому никогда не придаёшь значения. Это ни на что не похоже, и в то же время похоже: на заснувших в трамвае, в метро, в самолёте — в сидячем положении тихие тела человеков. Этому никогда не удивляешься. С морозной улицы пробрался в небольшой закуток холла, у сидящего за серым столом недовольного деда взял талончик на просмотр за деньги, ещё раз удивился тёмным, почти чёрным, наспех размалёванным стенам, спустился в сырой и узкий неосвещаемый коридор, и только потом, без всяких шторок, без всяких бабушек рвущих билеты, без всяких рядов и мест — поднялся на другом конце, пробрался и сел. Как будто весь успокоился. Как будто весь застыл. Как будто улетучился весь.

Случайные, эти фильмы никогда не повторяются. На просмотры подсаживаешься как на наркотики: пропустишь — упустишь навсегда. Где потом искать? Будет ли на это время? — мания. К тому же недорого, к тому же что-то со вкусом. Кто-то невидимый за спиной водит в темноте указательным пальцем с длинным желтым ногтем по запылённым спискам, пропуская зачёркнутые строчки, пока ты смотришь кино. Пока ты смотришь, он уже планирует следующий твой день, в котором тебе не прожить: в котором тебе без кино скучно, пусто, скупо, неважно, неинтересно, одиноко, слишком щедро жить без кино.

Публика здесь фанатичная и разрозненная: каждый видит в другом идеологического врага: не те пристрастия у него, гляди: не так думает, не так живёт, не на то обращает внимание — слепой котёнок, а прав его в молоко мордой ткнуть нет — сидят злобные, от бессилия мучаются. Рождает серьёзность в человеке педантизм личностного выбора людей в знакомые, в друзья.

Всё улетучивается, когда выключается свет. В мире молчания, внимательного слушания, просмотра, когда глаз натренирован смотреть, а мозг — думать, в силу своих способностей и потенциала, — в этом мире разрозненность переплавляется в монолитную правильную неживую фигуру, похожую на сферу, такую же гладкую, такую же безгранную. Переплавляется в темноте, незаметным процессом, в конце которого ты начинаешь чувствовать общность, которую и можно только, что почувствовать.

Головы запрокидываются назад. Начинаешь чувствовать чужие позвонки, слышать их хруст, видишь сразу всю многомиллионную пылиночную армию, производящую облёт границ зала, ощущаешь ровность невидимых стен. Сегодня кто-то чёрно-белый на экране разомкнул чужие веки, спокойный боящийся зрачок был неподвижен, он знал, что через пару секунд по нему проведут наточенным лезвием опасной бритвы, он знал, что это неотвратимо, поэтому руки были спокойно сложены, как во время школьных экспериментов. Кто-то дёргает ногой — нарушает отвратительные впечатления — качает ею на носке, отчего скрипит кресло, как маленький моторчик дельтаплана с заржавевшим двигателем. Теперь есть только моторчик и ощущение оборвавшейся струны, которая отчего-то погублена, которая отчего-то замолчала. Скрипящий дельтаплан почему-то лишён ассоциации с полётом. Твоя голова запрокидывается назад. Ты ничего не можешь поделать. Зрачки расширены. Рассвет. Ты видишь ветер. Ты говоришь с ветром, как со старым другом. Ты бьёшь ветер по плечу. Рука промахивается, потому что плеча не было, твоё тело, вместе с инерцией руки, подаётся вперёд. Ты сблёвываешь на шершавый пол. Развозишь блевотину ногами, опрокинувшись на спинку кресла.

Какое-то время, ты лежишь в темноте и тишине, только из динамиков слышны сопутствующие звуки. Затем — редкие шаги. Вот и свет включается, разгорается медленно, как рассвет. Надо вставать. Ты боишься быть застигнутым сумерками, которые превращаются в день, в подобие дня. Ты сказал себе, что тебе противопоказан свет, ты следуешь своему совету. Пытаешься встать, падаешь на колени, потом набок. Мало-по-малу пробираешься вниз к проходу. Сползаешь со ступенек. Здесь темно, можно отдышаться. Через минут пятнадцать, уже можно встать: весы сознания и мышечных сил перекосились опять, и теперь самое время бежать по ночному городу. Тебя здесь уже знают, но ты об этом забыл и страшишься каждого взгляда, каждого жеста — бежишь всё время меняя направления, неосознанно путая свои следы. А когда начинают замерзать ноги, и болеть голова, падаешь и забираешься под картонные обрывки коробки у мусорных баков, в соседнем с твоим кварталом. И какое-то сладостное состояние, которое наступает всегда, когда проходит одышка, убаюкивает тебя.

Перед глазами запрокинутые головы. И это вечно.

Ищу сонного кудрявого светловолосого парня с короткой, но не очень, стрижкой, в джинсах и клетчатой рубашке, без татуировок, с чёрным ремнём с блестящими клёпками, не очень высокого, но выше себя, с сумкой с двумя лямками, что-то вроде рюкзачка, с тремя ключами в связке, который чистит зубы, у которого ровные зубы, можно немного щетины, совсем чуть-чуть, не больше, с косыми висками, с не обветренными губами, который умеет готовить бутерброды, и с ловкостью нарезает зелень; не любит смотреть на спортивные соревнования, но сам катается, плавает, отбивает ракеткой этот желто-салатовый ёбаный невидимый мяч, у которого есть кроссовки моего размера, (хм... странно) у которого мой размер ноги, который ничего не понимает в поэзии, любит те же фильмы, который может дать в морду криворукому фотографу и совершить, никого не стесняясь, акт дефекации на голову этого фотографа; который не разбирается в искусстве, а полностью... хотя нет: который разбирается в искусстве, и агрессивен практически не бывает, нет, совсем не бывает (забудьте о дефекации); улыбка добра, начитан и способен обсуждать, восхищаться... задумчивость у которого проявляется в сведённости бровей, вернее попытке такой сведённости — попытке лицевых мышц; у которого всегда под рукой загрузочная флешка и антивирус; который ест мясо, а курит очень редко, например вечером, не каждым, а редким вечером в году, и это его нисколько его не напрягает, а наоборот расслабляет; у него должны быть наушники с ободком на голову, с чёрными круглыми динамиками и тонким белым проводком, который он прячет под футболку, одного из его любимых цветов: зелёный, белый, голубой с серым, которая выглядывает из-под клетчатой рубашки и обтягивает тело; собственно телосложение не особенно важно, главное, чтобы мог прятаться на станциях метро и бегать летом по зелёной траве почти неслышно, как кошка; любит пугать, закрывать глаза руками и спрашивать: «кто это?», или просто закрывать глаза, молчать и ждать; его любимое время года, наверное, лето, конец лета, он рождён в конце лета; закончил ВУЗ, понимает в политике, вообще понимает во всём: в философиях Древней Греции и поздних периодов, знает всех богов Древнего Египта по именам и как они выглядят, очень хорошо чертит, имеет первоклассное объёмное мышление: например, может представить подходящего к подъезду человека и нарисовать как он выглядит с окна восьмого этажа, или пятого, схематично, конечно; он не умеет рисовать, только схемы, графики... художник из него никакой, это наверное единственный его недостаток, а что: на гитаре играет, бегает стометровки, читает стихи (ничего не понимает в поэзии, но читает — память хорошая), знает чем закончатся фильмы и может объяснить почему (хотя это иногда тоже недостаток), в шахматы играет лучше меня (а чтобы меня удивить, лучше и не надо)... В общем ничего не важно, главное загрузочная флешка и антивирус... :)

Очень вкусная, мягкая, тающая во рту печень разместилась на ароматном, пропитанном соусом белом рисе. Зелёные вкрапления горошка придавали блюду объёмности, отчётливости: сквозь тонкие, твёрдые рисинки горошек выглядел плавающими на поверхности пенного озера полыми мячиками. Я вижу перед собой не только это.

Тарелка стоит на другой, подстановочной. Стол накрыт белой скатертью, которая делает его меньше и моложе. Стул соприкасается с голым телом: спина расслаблена. На колени брошена светло серая салфетка. Салфетка поправлена и до конца ужина забыта, обделена вниманием.

Этим летом солнце выжигало траву нещадно. Загородные пейзажи редко радовали глаз зеленью. Мелкие речушки мелели. Озёрца-лужи сохли, и трескались их сереющие донца. Я вижу перед собой высокого юношу, он несёт в руке что-то вроде молота и большого длинного гвоздя. Жар клубиться, размывает, не даёт рассмотреть отчётливо. Куда идёт он, откуда он здесь?

Вилка скребёт по пустой тарелке. Когда перпендикулярно, скрип становиться звонче. Этот скрип чем-то глубинным похож на удары мелких градинок о старую ржавую крышу потерявшего цвет сарая. Я похож на кролика, грызущего кубик морковки: я промокнул салфеткой губы, чтоб не облизывать их. Я знаю, что это некрасиво, облизывать свои губы.

Вдруг послышались удары, похожие на лязг или звоны. Они становились глуше. Я обернулся. Это юноша вбивал гвоздь в землю. Его руки поднимали молот, он сверкал на солнце, блики его летели ко мне, и через мгновение я слышал звонкий удар. По небу плыли огромные ватные облака. Луг дырявили тени. Я лёг на спину, закрыл глаза. Я чувствовал и слышал траву, она тянулась к свету, она жадно питалась влагой позавчерашнего ливня, причмокивала и выла.

Принесли чай. Я люблю горячий чай, но эти тонкие красивые кружки его не выдерживают. Приходится пить чай с молоком. Я не разговариваю за столом. Я не курю за столом. Я не улыбаюсь за столом, и не слушаю. Я не поднимаю глаз. Я пропадаю. Я вижу не только это.

Я слышу, шелест, глубокое сопение, и глухие тре́ски рвущейся травы. Наверное это корова гуляет где-то недалеко. Я поднимаю голову, щурюсь. Белая тёлочка опустила голову к траве, жуёт и рвёт её, спокойно. Только сейчас стал звенеть бубенчик, только сейчас стала видна жёлтая кручёная верёвка. Гвоздь пас тёлочку, а та думала, что пасётся сама...

На моей груди появляются первые волоски. Совсем недавно стало понятно, что без объятий жить нельзя. Я начал курить. Стали случаться прерванные смехом затяжки, дым поднимающийся вверх тонким струйками. Жить — класть подбородок на руки, сложенные на коленях — так приятно.

Корова тянет ко мне свой облизанный нос, дышит, вдыхает мой запах через пульсирующие ноздри. Я даю ей кусок хлеба, она проглатывает его. Ей очень нравится такой необычный вкус, она хочет ещё. Корова лижет руку. Корова похожа на собаку. Только у собак глаза подвижнее и меньше. Бездонные коровьи... с ними мало что может сравниться.

Почему мне запрещено облизываться? — Потому что ты — человек — А почему человекам запрещено облизываться? — Ты ещё мал, чтобы это понять. Мы бросали книги на пол, мы жили половой жизнью, головы неудобно упирались в стены, свисали с лестниц ноги. Мы любили сидеть на пирсе: тихое плавится мороженное, спокойные всплески внизу, отражения и призрачное дно: то появляется, то исчезает.

Хвост ударяет по бокам. Молодая корова неуравновешенная: может бежать не с того ни с сего, бодаться. А когда жаркий день и я несу ей воду в ведре... Я несу воду в ведре корове. Я несу корове воду. Я! Я несу! И также она встречает, не может дождаться глотка, дёргает головой, плескает воду из ведра. Засасывает воду. Дышит через ноздри, ведро рождает дыхательное эхо. Травинки тянутся к коровьей морде. Там, далеко-далеко, через смерть, там — глубокое море свежей колодезной воды.

Так вмешиваются в детский полёт... Руки мои — крылья, рот издаёт звуки двигателя. Я лечу в двадцати сантиметрах от пола. Подо мной, далеко-далеко внизу, на земле проплывают ангары и высотки, построенные из бочонков от игры лото: этажные перекрытия — прогнувшиеся картонки с цифрами, деревянные колонны с красно-розовыми рисками-каёмками; пластмассовые солдатики: немцы и японцы, где-то — игрушечные самолёты притаились в грубых кубостроенных укрытиях. Сейчас мне они не нужны. Я — самолёт. Я лечу в двадцати пяти с половиной километрах от земли. Удар: врезается нога в тапочке. Самолёт терпит крушение. Разлетелись в разные стороны бочонки, спали на пол картонные перекрытия высоких зданий. Руки обожжены непродолжительной и быстрой встречей с паласом. У самолётов не бывает слёз, а я поднимаюсь, а я не самолёт.

I

Мгновенность что-то убивает: отправление, и, сразу же, получение ответа — мгновенное что-то убивает. Нет томления. Можно даже сравнить с готовкой: нельзя накидать картошку и мяса, лука и специй, моркови и зелени — и нюхать, и наслаждаться. Нюхать можно, наслаждаться — никак нельзя. Выйдет блюдо: замаскированное специями, бесцветное, бестёплое, бесвкусное — в нём-то и аппетитного нет, и ничего о нём сказать, засим, невозможно. А что наши вечера в пиццериях? Заказал — получи, принесли — ешь, вкусно — хвали. Запивай, говори. А где то ожидание? Пол-часа-часовые томления, разговоры и взгляды? — Иди в рэ.-сто-раны! Или дома сиди, и жену веди за ручку на кухню — чтобы готовила, эта уставшая ничего не хо́чущая уже женщина. Она занята — тебе — томление.

И так не выходит: муж с работы приходит, стол украшен, всё по местам расставлено:

— Кушай дорогой, приятного аппетита.

— А ты что?

— Да я не хочу: сыта стала, пока готовила.

А ежели не так? Да как же, раз не так: разве так не положено? Плохая жена? Не заботится совсем... А если заботится? Поел — лежи себе на боку, на кнопочки нажимай, пиво допивай, за мячом следи; сытый, довольный, хмельной, спокойный, в тёплой-то квартире, на мягком-то диванчике, в тихом-то присутствии жены уставшей, незамечаемой. Какое тут томление, боже упаси?!

А все говорят: готовили вместе, свечи, вино... И думается: нужно быть голодным и жаждущим, чтобы вот так готовить вместе и, торопясь, свечи — расставлять , вино — разливать, с друг другом — играть глазами. И в этом во всём — улыбками сверкать. Сначала мычать и жевать, а уж успокоившись, вовлечась — всегда не понятно, когда это происходит — уже говорить расслабленно. Здесь томление, как и не томление вовсе, как кипение в кастрюле, у которой крышка глухо гремит — громко, второпях, приборы расставляются по местам, звонко глохнут звуки: бульканья, ножки стульев скрипят о пол, голодные руки суетятся. Это всё скоро, но во всём вместе, во всей суете этой, есть то самое томление.

II

Далека-далёко дороженька несёт с запотевшими окнами автобус, ко́чки удабривает амортизация: становятся они подобающими ночи за окном: неслышными, заглушенными звуками двигателя, сухозвучными, тёмными, как-будто пустыми, убаюкивающими, несущими куда-то туда, где то, без чего ничего невозможно.

Когда стемнело, опустил кресло пониже, чтоб других сзади не стеснить — не до конца. Подложил под голову собственную подушечку для путешествий. Глаза закрыл. И пожалуйста: томись себе: думай, чувствуй, головой верти, дыши, вздыхай, вспоминай, забывай. Горы времени отмеряй.

А всё потому, что когда закрыта крышка, пар клубится внутри незримо, запахи ходят, картинки мерцают, звуки булькают, тогда раскрываются вкусы, тогда наполняются ароматом сырые, начищенные до блеска брови, чуждые морщинам веки, глянцевые губы, тогда только наводится фокус, на другое, и, уже понятно, на главное: на душу — перетомился, притомился. И дорога уже невмоготу: Бестрей же едь!, Но! Но! Скачи, родимая!.

III

Естественности претит мгновенность. Красота осенних деревьев не в опавшей листве, в процессе же: в опадании, в увядании, в истилании лиственного пахнущего ковра. Представить себе сиюминутно наступившую осень — для жалости над собою же. Сколько теряется! Сколько скрывается в мгновенности — от глаз, от чувств, от мыслей! Мгновенно на ложе не распадаются. А распадаются — истомлённые, уставшие. К чему бы эта усталость мгновенно? Этот пик — ничто не значащее откровение. Откровение процесса — много большее.

Ах! Весенние почки, неуловимые размеры, опять же, запахи... — мгновенно: грязь, липкие следы на полу, аллергия. Птицы возвращаются, загорланили всё небо. Сядут на оттаявшую землю, ходят, вышагивают, высматривают — мгновенно: стая чёрных пятен в соломенной кашице цвета. Ручьи бегут, журчат, переливаются на солнышке, а оно, спокойное, улыбается тихо и пригревает — мгновенно: всё та же зимняя картина: ледяные не только озёра, даже ручьи — замершие, солнце тусклое и холодное.

В зиме красив снегопад. Медленно, не торопясь, в неторопливую безветренную погоду летит с неба снег. Холодно. Снежинки-пёрышки, пушинки, ажурные льдинки, паутинки стремятся к земле, к белоснежным сугробам. Покажется, что вот тут то, в ясную кристальную погоду, глядя на сугроб и чувствуется мгновение, что оно и естественно и единственно в восприятии. А ведь нет, из ноздрей пар — клубиться, снег скрипит, блестит, переливается. И только это оживляет застывшую природу. Мгновенно будет: мёртвая картина, может даже и прекрасная...

Лето красное, читай: красивое, лето зеленью око радует. Лето, подобно зиме: природа застывшая. А ведь нет: смехи, купания, гуляния, разговоры, сны дневные, объятия свободные — без всего этого лето то же: натюр-морт, прекрасно и мёртво.

Мне говорили, что смотришь пристально, что так просто так не смотрят. А я улыбался и отводил взгляд, когда мне говорили.

Давно-давно, когда мы проходили с тётей мимо огромной витрины, я увидел большой зелёный паровоз. С ним рядом стопочкой были выложены массивные рельсы, некоторые были сцеплены и лежали отдельно. Собственно, паровоз с одним вагончиком стояли на сцепленных, этих игрушечных, рельсах. Я был совсем не капризным ребёнком, но в этот день я долго тянул тётю за руку и выпрашивал у неё этот зелёный паровоз:

— Купи мне его, ну пожалуйста, я же хорошо себя веду, я послушный, ну пожалуйста!

Обещать себя вести ещё лучше и быть более послушным мне даже не пришло в голову тогда. Просто, наверное, это было невозможно.

— Давай поговорим с мамой, и она тебе купит.

Но я тянул руку и не мог перестать.

— Его кто-нибудь купит раньше нас, ну пожалуйста!

— У меня нет с собой таких денег. — объясняла мне тётя.

Но я знал, что у неё были деньги, и у мамы были.

— Она отдаст вам, давайте купим, она обязательно отдаст!

Сквозь зелёную листву высоких деревьев пробивался солнечный свет и икрился на асфальте — множество ненастоящих солнечных зайчиков по-муравьиному роилось: они совмещались и делились, перемешивались и пахли сухим воздухом ленинского района.

— Давай зайдём и посмотрим, — упрашивал я, — просто посмотрим и пойдём домой.

— Нам некогда, придём домой, и сходим, сказала тётя.

В тот день мы никуда не пошли. На следующий день тоже.

Мы каждый день проходили мимо витрины с паровозом, но я не смотрел на него. Я не знал, стои́т ли он там ещё, или нет. Я не хотел этого знать. Я смотрел на проезжающие машины, как лодки плывущие в мякоти солнечного света, на проезжающие трамваи, на людей, которые проходят мимо. А потом мы переехали, и я забыл свой первый в мире паровоз. Забыл про рельсы, про лакированный зелёный бок, про чёрную — горкой — имитацию угля в его кузове, про бело-окаймлённые-чёрно-красные колёса, про трубу, про молчащий свисток...

Я не знал, что с ним делать, если мне его купят. Я бы поиграл с ним неделю, две, поставил бы на полку, как трофей, как самую красивую в мире игрушку. Время от времени я бы строил железные дороги, и пускался с ним в далёкие путешествия в горах, через тоннели, по мостам — и потом ставил бы обратно. А нужен ли мне он? Однажды я поверил в то, что не так уж он мне и необходим, что он совсем даже скучная игрушка...

...а я улыбался и отводил взгляд, когда мне говорили.

Но почему тогда я вспомнил его? И почему теперь вспоминаю?

Это, наверное, было в мае. Мы медленно двигались к реке, не спеша шагали по гнущимся в перекрёстках улицам, плыли между стареньких одноэтажных домиков. Я не помню, почему мы пошли к реке. С собой у нас было пиво, оно брякало в моём рюкзачке. Было тепло, даже очень, только к вечеру ветер стал немного привносить прохлады, такой, совсем не летней, враждебной.

На берегу, который и был в ширину всего-то в метра три, — с двух сторон его скрывали заборы чьих-то огородов — было неуютно, замусорено. В воде плавали бутылки кверху донышками — полупустые, тоже брякали, встречаясь на миниатюрных волнах, беспокойные со стороны и — умиротворённые. Слева далёким крылом перепархивал через всю воду мост с тонкими фонарными столбами. Где-то далеко лаяла собака.

День тянулся, всё не темнело. А потом как-то незаметно и быстро стало смеркаться. Ты тогда стояла молчаливая и смотрела на другой, совсем не такой далёкий, берег. И я тоже молчал. Изредка мы начинали что-то обсуждать, потом снова прекращали. Уже не вспомнить, о чём мы говорили.

— Смотри. Видишь, как отражаются фонари в воде? «Цветные бусы фонарей».

— Красиво. Почему бусы?

— Это Цветаева...

Сейчас не вспомню точно, читала ли ты мне этот стих, или сказала прочитать, или вообще ничего не объяснила? Просто врезалось в память — а потом где-то потерялось.

Загромыхал трамвай. Медленно ехал он по мосту, над которым горели звёзды, под которым полоскались нанизанные на иглы бусины... Ты вскочила на носочки, прикрыла от радости рот вытянутыми пальцами, запястьями упёрлась в грудь, как ребёнок вытаращила глаза, смеялась: «Это же гусеница! По мосту ползёт гусеница!». Тебя невозможно было отвлечь. Я, было, спросил о чём-то, но ты прервала: «Подожди! Смотри: гусеница!».

Ты всегда казалась мудрою, возвышенною — это прекрасное ощущение, состояние: смотреть на таких... Теперь мне кажется это ты — десятилетняя там стояла. Это для тебя там ползла гусеница, для тебя река полоскала фонарные отражения.

Августовский ветер, к которому примешался неприятный холодный дождь, нещадно дует на чёрный зонт в моей руке. Он, как стокилограммовый щит, заставляет мою руку забыться, отторгнуться и слиться с ним самим, стать одним целым с ним, и одним целым со всевозможными потоками чёрного асфальтового пара, и рябью луж. Только хлюпающие ноги сейчас моё, что-то другое, совсем наравне с рукой. Я исключён из мыслей. Лишь иногда волосы ерошит. Больше нет ничего.

Зонт, возможно, прикрыл дома, огородил светофоры. Мы идём совсем в другом городе. Рука молчу ногам, шепчут волосы руке, я ноги сами по себе. Неровности дороги таят лужи, микро-ручейки. Это совсем другой город. Здесь, направо, высокий шпиль. За углом — начинают разговаривать камни, каждый после каждого, каждого шага. Здесь — миллионы твоих окон. Здесь только ты за каждым поворотом. Здесь шляюсь только мы, за чёрногранником, укрываясь и лавируя.

На горбатом холме растеклась жара, тишина и безветрие — меня одолел полуденный сон. Не приминая, ступал, легко, по остриям и бутонам щекочущим. Не открывал глаз и не видел, как тонули бело-серые бабочки, захлёбывались ароматами воющей и шуршащей травы.

Упирались в небо микроскопические правые руки, останавливая непонятное движение далёких белых-белых облаков, а небо текло, переливалось перламутром, гасло, вспыхивало, мешались светлые и тёмные потоки далёких воздушных тёплых слов: зелёные, синие, голубые, бирюзовые, нити, а земля уходила из-под ног, шаталась, как две чаши весов скакал горизонт: влево, вправо, влево, вправо...

Откуда-то потянуло низкое прямоугольное здание — оно становилось ближе и ближе. Вскоре замерло, но дверей не появилось — только развернулись окна с коричневой и вязкой темнотой, и кирпичной прохладой. И мы вошли, оставленные без выбора, без иного желания и мысли.

Было здесь просторнее, чем с виду внешнего: высокие потолки, широкие, далёкие стены. Пол мягкий земляной, и деревья, зелёные кустарники, травы, заполонившие, казалось, всё. Мост каменной кладкой перекинулся через гладкий ручеёк, к нему стала тропинка — видна отчётливо: отдельные белые камни плоские. И мы пошли, влекомые далёкими шепотами.

Долгим был путь, дорога всё не кончалась, потолочные разводы менялись, подобно настоящему высокому небу, потоки воды, словно лианы, стекали сверху, рождённые дождём невидимым, но отчётливо слышимым, текли с листочка на листочек, перекидывались с дерева на дерево. Их можно было пить — желанная влага рвалась в воздухе от прикосновений рук, лица, груди, орошала нас. Становилось ещё свежее.

Всё залилось слепящим светом. Появились привычные запахи, взволнованность ушла. Свежесть и жара таяли в двухминутном промежутке после сна. И мы проснулись.

Муть и беспамятство последних лет, кажется, прошли. Высвободившаяся наружу около полугода назад потребность в человеке медленно и неизбежно крепнет.

Трансформируясь из оголтелого, неистового крика, выражающего неосознанную необходимость чувствовать близ себя дыхание и сопутствующее ему тело, в переливистую нежнейшую песнь с почитанием голоса и отдельных вспышек картинками ближайших воспоминаний — губы, уши, пальцы рук, спина, — сливающихся в единый, цельный, неделимый как круг образ, заключающий в себе то же дыхание и то же тело, но уже оттенённое душой, необъяснимой любовью, тягой и тоской, чувство, его трансформация, словно локомотив, тянет за собой всё моё сознание, изменяя, казалось было, устойчивого в мировоззрении меня незаметно и верно, как будто деловитый мастер уверенными, но осторожными движениями счищает с серебряного диска тёмный налёт безучастного бытия.

Сознание близкого — удивительнейшее чудо: чувства, которые оно может описать, над которыми оно может производить рациональную препарацию, мысли об этих чувствах, являют неизведанную жилу, дарующую сущности и смыслы. Сами собой строятся планы, возбуждаются мечты, легко и молодо начинает бежать кровь, движения глаз, рук становятся более чёткими, значимыми; не боясь усталости, готов прошагать весь земной шар. Уста не смыкаются ни на минуту: желание петь и разговаривать, молча внимать — мирно соседствуют. В эти мгновения я отчётливо ощущаю свою половинчатую, частную природу, знаменующую собой счастье.